Инна Проскуряк – Дьяволица в ремиссии (страница 3)

Я улыбнулась. И пошла варить кофе. Завтра среда. У меня записан клиент, который, кажется, хочет поговорить о деньгах. Или о том, что за ними стоит. Посмотрим.

Глава 3. Мама, деньги и карта Дьявола

Мама приезжает без предупреждения. Это её суперспособность. Она не спрашивает, удобно ли, не предупреждает за день, не пишет «Ась, я тут рядом, можно зайду?». Она просто звонит в домофон — и ты понимаешь: всё, финиш. Чайник ставь, треники меняй, колоду со стола убирай, пока не началось.

— Открывай, доча! Я тут с борщом!

Борщ — это пароль. Борщ означает, что мама волнуется. Если бы она не волновалась, она бы приехала без борща, с одним пакетом молока и лекцией о том, что «нормальные люди в тридцать лет уже замужем». Но раз борщ — значит, что-то случилось. Может, тётя Галя опять рассказала про сына-банкира. Может, передача про экстрасенсов навеяла. Может, просто соскучилась. С мамой никогда не угадаешь.

Я открыла дверь. Мама вплыла в прихожую, заполнив собой всё пространство: сумка с кастрюлей, пакет с творогом, запах домашней еды и лёгкий шлейф тревоги.

— Ну, показывай, как живёшь. Ой, а это что?

Она замерла перед холодильником. Там, прижатая магнитом с енотом, висела Двойка Мечей. Та самая. Лицом к стене я её перевернула, но магнита не хватило — карта развернулась обратно, и теперь дева с завязанными глазами пялилась на маму. Мама пялилась на неё.

— Это что, карты? — спросила она тоном, которым обычно спрашивают «это что, кредит под пятьдесят процентов?».

— Это инструмент, мам. Как у стоматолога — бурмашинка. Только я не зубы сверлю.

— А что ты делаешь?

— Разговариваю с людьми. Помогаю им понять, что у них в голове.

— Через карты?

— Через карты. Через разговор. Через то, что они сами про себя рассказывают. Карты — это просто повод.

Мама поджала губы. Я знала это выражение. Оно означало: «я сейчас скажу что-то, что тебе не понравится, но я твоя мать и имею право».

— Ася, — сказала она. — Я же тебя в институт отправила. У тебя диплом. Ты могла в школе работать. Или в офисе. Или… ну, не знаю… в банке!

— В банке, — повторила я. — Как сын тёти Гали.

— Да! Между прочим, у него ипотека закрыта. А ты сидишь с картами. Это разве работа?

Я вздохнула. Мы проходили этот разговор раз в три месяца. Иногда чаще. У него не было решения. Мама не понимала, чем я занимаюсь. Я не могла объяснить так, чтобы она поняла. Но сегодня у меня был козырь.

— Мам, — сказала я. — Хочешь, я тебе расклад сделаю?

Она замерла. Борщ перестал быть главной темой.

— Ты что, серьёзно?

— Серьёзно. Ты говоришь, что это несерьёзно. Давай проверим. Один расклад. Без магии, без «порчи». Просто посмотрим, что карты скажут про тебя. Если тебе не понравится — я больше никогда не заикнусь про Таро. Идёт?

Мама смотрела на меня секунд десять. Потом фыркнула:

— Ну давай. Только я в это всё не верю.

— Вот и отлично. Садись.

Я достала колоду. Руки чуть дрожали — не от страха, а от абсурда ситуации. Я, таролог со стажем, волнуюсь перед раскладом собственной матери. Которая не верит. Которая принесла борщ. Которая хочет, чтобы я работала в банке.

— Сформулируй запрос, — сказала я.

— Какой запрос?

— Не «когда я умру» и не «выйдет ли Ася замуж». Что-то про тебя. Про твою жизнь. Что тебя волнует.

Мама задумалась. Потом сказала тихо:

— Почему я так волнуюсь за тебя? Вот спроси у своих карт. Почему я не могу просто… отпустить?

Я кивнула. Запрос был честный. И неожиданно глубокий.

— Тяни три карты.

Она вытянула неуверенно, почти брезгливо — как берут чужую вещь, которую не очень хочется трогать. Я разложила их на столе.

Первая. Императрица.

Я усмехнулась.

— Ну, смотри. Императрица — это архетип матери. Вообще матери — с большой буквы. Плодородие, забота, тепло. Это ты. Ты всю жизнь отдаёшь. Сначала мне, потом папе, потом опять мне. Ты варишь борщ, звонишь по три раза в неделю, помнишь, когда у меня сессия, когда я болела, когда мне было грустно. Ты — Императрица. Это твоя природа.

Мама смотрела на карту. На ней женщина в венке сидела на троне, окружённая пшеницей и плодами.

— Красивая карта, — сказала она тихо.

— Красивая. Но у медали две стороны. Императрица — это ещё и контроль. Гиперопека. Когда заботы становится слишком много, и она превращается в удушье. Ты волнуешься за меня, потому что это твоя природа — волноваться. Но иногда ты перегибаешь. И я чувствую не заботу, а давление. Как будто я всё ещё ребёнок, который не может сам выбрать, кем быть.

Мама молчала. Я перевернула вторую карту.

Дьявол.

Ну конечно. Кто же ещё.

— Ох, — выдохнула мама. — Это что?

— Это Дьявол, — сказала я. — Но не пугайся. Помнишь, я тебе рассказывала про клиентку, которая выбирала не тех мужчин? Ей тоже выпал Дьявол. Это не рогатый мужик с вилами. Это — привязанность. Привычка. То, от чего ты не можешь отказаться, хотя оно тебе мешает.

Я показала на картинку: двое людей с цепями на шее. Цепи болтаются свободно. Можно снять. Но люди стоят.

— Видишь? Они не прикованы. Они просто… не уходят. Это ты. Ты не можешь отпустить контроль надо мной. Не потому что я маленькая. А потому что ты не знаешь, кем быть, если ты не мама-наседка. Ты всю жизнь отдавала — и теперь, когда я выросла, ты не понимаешь, что делать с этой свободой. Кто ты, если не «мама Аси»?

Она поджала губы. Я видела — попала. Не в бровь, а в глаз.

— Это неправда, — сказала она тихо.

— Мам, это карты. Ты сама их вытянула. Я не подкладывала.

— А если бы подложила — ты бы не призналась.

— Не призналась бы. Но я не подкладывала. Третья карта.

Я перевернула последнюю. Звезда.

Я начинаю подозревать, что Вселенная — это просто большая Звезда, которая притворяется разными арканами.

— Смотри. Звезда — это надежда. Доверие. Умение отпустить и верить, что всё будет хорошо. Это то, чему тебе нужно научиться. Отпустить меня. Поверить, что я справлюсь. Что я уже справляюсь. Что карты — это не стыдно. Что паблик — это тоже работа. Что я не обязана работать в банке, чтобы ты мной гордилась.

Мама молчала долго. Так долго, что я успела испугаться — не перегнула ли. Но потом она подняла глаза, и я увидела — они мокрые.

— Я горжусь тобой, — сказала она. — Просто я не понимаю. Я не понимаю, как это работает. Я боюсь, что тебе будет трудно. Что люди будут смеяться. Что это всё несерьёзно. А ты у меня одна.

— Мам, — я взяла её за руку. — Я у тебя одна. И у меня получается. Честно. У меня есть клиенты. У меня есть паблик. У меня есть Лёня, который меня подкалывает, но на самом деле поддерживает. Я не в подворотне сижу с картами. Я в кофейне. С нормальными людьми. И они уходят от меня… ну, не знаю, чуть более целыми, что ли.

Она шмыгнула носом. Потом вдруг улыбнулась:

— А Лёня — это кто?

— Друг. Просто друг. Мам, не начинай.

— Я и не начинаю. Просто спросила.

— Конечно. Просто спросила. Ты всегда «просто спрашиваешь». Ладно. Борщ будем есть?

Борщ мы ели на кухне. Мама рассказывала про тётю Галю, у которой сын-банкир наконец-то развёлся, и теперь тётя Галя говорит, что он «в активном поиске». Я рассказывала про клиентов — без имён, но с подробностями. Мама смеялась над историей про хомяка. А потом сказала: