Инна Проскуряк – Дьяволица в ремиссии (страница 2)

— Картами лечила?

— Картами. И разговором. Это психология, мам. Просто с картинками.

— Ох, Ася. Я просто хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. И зарплата.

— У меня есть зарплата, мам. И паблик. И постоянные клиенты.

— Паблик — это несерьёзно. Вот у тёти Гали сын работает в банке.

— Мам, я не хочу в банк. Я хочу лечить людей. Ну, или хотя бы помогать им не наступать на грабли. Это тоже работа.

— Ох, доча, — вздохнула она. — Ладно. Приезжай в выходные, я борщ сварю. И шапку купи. В Питере ветер.

— Куплю. Люблю тебя.

— И я тебя. Всё, пока.

Короткие гудки. Я отложила телефон и улыбнулась. Мама не понимает, чем я занимаюсь. Но борщ сварит. И шапку напомнит. А это, в конце концов, и есть любовь — не понимать, но всё равно варить борщ.

Двойка Мечей всё ещё висела на холодильнике. Я перевернула её лицом к стенке. Хватит обороняться. Завтра вторник. И, кажется, у меня записан клиент, который хочет поговорить с мёртвым хомяком. Я не шучу. Это Таро, детка.

Поняла. Пишу вторую главу — «Мёртвый хомяк и живой абьюз». Сохраняю стиль: разговорный, ироничный, без клоунады. Плюс эта глава работает на сквозную линию — Ася сталкивается с границами своей компетенции и честно отправляет клиента к психотерапевту.

Глава 2. Мёртвый хомяк и живой абьюз

Вторник начался с того, что я проспала. Не критично, но достаточно, чтобы кофе пришлось пить стоя и обжигая язык. Двойку Мечей я вчера перевернула лицом к стене, и, видимо, зря — без неё на холодильнике стало как-то слишком беззащитно. Пришлось повесить обратно. Для баланса. И для напоминания, что оборона — не всегда плохо. Иногда это единственное, что отделяет тебя от клиента, который хочет поговорить с мёртвым хомяком.

Клиента звали Артём. Он написал мне ещё в воскресенье — длинное сообщение с таким количеством эмодзи, что я сначала подумала: бот. Но нет. Живой. Двадцать пять лет, хипстерская бородка, очки в толстой оправе и вид человека, который только что вышел из запоя по самоанализу. Мы встретились в «Жук-кофейне», потому что менять локацию мне было лень, а бармен Дима уже выучил мой заказ и даже не спрашивает, буду ли я брать десерт. Не буду. Я на диете, которую сама придумала и сама же нарушаю.

Артём заказал матча-латте. Пока Дима рисовал на пенке что-то, отдалённо напоминающее лист монстеры, я разглядывала клиента. Худой, плечи чуть сутулые, пальцы нервно постукивают по столу. На внутренней стороне запястья — татуировка: маленький хомяк с крыльями и нимбом. Вокруг надпись готическим шрифтом: «Жорик, ты был лучшим».

Я поняла, что меня ждёт, ещё до того, как он открыл рот.

— Ася, — сказал он, подавшись вперёд. — Мой хомяк умер.

Я выдержала паузу. Ровно такую, какая нужна, чтобы не ляпнуть «и что?». Потому что, во-первых, я профессионал. А во-вторых — у людей бывают разные способы справляться с болью. Иногда боль говорит голосом мёртвого грызуна.

— Сочувствую, — сказала я. — Как его звали?

— Жорик. Ему было два года. Для хомяка это долгая жизнь. Он был… особенным.

— Не сомневаюсь. И какой у вас запрос?

Артём помялся. Потом выпалил:

— Я хочу понять, что он думает обо мне. С того света. Можете сделать расклад?

Вот тут я сделала глубокий вдох. Такой, знаете, терапевтический вдох, который обычно предшествует фразе «я вам сейчас всё объясню, только не бейте».

— Артём, — начала я осторожно, — я не медиум. Я не разговариваю с мёртвыми. Я работаю с живыми. Карты Таро — это инструмент психологии, а не спиритический сеанс. Вы это понимаете?

Он кивнул. Но глаза остались такими же — влажными и полными надежды, что я сейчас раскину карты, и оттуда голосом Жорика прозвучит: «Всё нормально, чувак, отпусти меня».

— Давайте так, — сказала я, доставая колоду. — Я сделаю расклад. Но не на то, что думает Жорик. А на то, что происходит с вами. Почему его смерть стала для вас точкой, из которой вы не можете выйти. Идёт?

— Идёт, — выдохнул он.

— Тогда формулируем запрос: что я на самом деле оплакиваю?

Он вытянул три карты. Первая — Шут.

Я чуть не рассмеялась. Серьёзно. Шут — это аркан начала, дурак с котомкой, который шагает к краю обрыва и даже не смотрит под ноги. Чистая, незамутнённая вера в то, что всё будет хорошо. Или, в перевёрнутом смысле, — нежелание взрослеть.

— Смотрите, Артём. Шут — это вы. Вернее, та часть вас, которая отказывается смотреть в пропасть. Вы зацепились за Жорика, потому что он был… безопасной точкой. С ним можно было быть слабым. С ним не нужно было выяснять отношения, доказывать что-то, бояться, что тебя бросят. И теперь, когда его нет, вы остались один на один с пропастью. И вам страшно.

Он молчал. Его пальцы перестали стучать по столу.

— Вторая карта, — я перевернула следующую. — Восьмёрка Мечей.

Женщина с завязанными глазами, связанная верёвками, стоит посреди частокола из мечей. Но верёвки свободны. Выход есть — она просто его не видит.

— Вот это — ваше состояние сейчас. Вы связаны. Но не смертью Жорика. А чем-то, что было до неё. Мечи — это мысли. Ваши собственные мысли, которые загнали вас в ловушку. Что произошло за последние полгода, Артём? Кроме хомяка?

Он посмотрел на меня — и вдруг заплакал. Не так, как плачут взрослые мужчины, сдерживаясь и извиняясь. А так, как плачут люди, у которых наконец прорвало.

— Меня бросила девушка, — сказал он сквозь слёзы. — Полгода назад. Мы жили вместе два года. Она говорила, что я никчёмный. Что я ничего не добьюсь. Что у меня руки не из того места. Я верил ей. До сих пор верю.

Я молча пододвинула к нему салфетки. Те самые, с уточками. Они уже стали моим профессиональным инструментом, не хуже колоды.

— Жорик появился после неё? — спросила я тихо.

— Да. Через месяц. Я купил его, потому что не мог быть один в квартире. Мне казалось, что если я о ком-то забочусь — я не совсем конченый неудачник.

— То есть Жорик был не просто хомяком. Он был вашим якорем. Доказательством, что вы способны о ком-то заботиться. И когда он умер — рухнуло не просто «домашнее животное». Рухнуло подтверждение вашей состоятельности. Так?

Он кивнул, вытирая нос. Салфетка с уточкой пошла в дело.

— Третья карта, — я перевернула последнюю. — Звезда.

Я не удержалась от усмешки. Звезда второй раз. Видимо, Вселенная решила поставить этот аркан на повтор.

— Смотрите. Звезда — это надежда. Настоящая, не игрушечная. Это про то, что можно быть уязвимым — и не умереть. Можно ошибаться — и не быть никчёмным. Вы пришли ко мне поговорить с мёртвым хомяком, а на самом деле вам нужно поговорить с живым собой. С тем, который два года терпел абьюз и поверил, что он ни на что не годен. Это не так. И это не карты говорят — это я вам говорю.

Он посмотрел на меня. Глаза красные, нос распух. Но взгляд — впервые за всю встречу — осмысленный.

— И что мне делать?

— Для начала — перестать искать ответы у мёртвого хомяка. Жорик был классным. Я не знала его, но уверена: он был лучшим хомяком в мире. Но он не психотерапевт. И я, честно говоря, тоже. Я могу подсветить проблему. А разбирать её по кирпичикам — это к специалисту. Я дам вам контакты. Хороший психолог, без эзотерики, без «просто мысли позитивно». Настоящая работа. Пойдёте?

Он помолчал. Потом кивнул.

— Пойду.

— И ещё, — я убрала колоду. — Когда будете готовы — заведите кота. Коты живут дольше, и с ними проще делить ответственность. Это я вам как таролог говорю. Ну, или как человек с опытом.

Он улыбнулся. Впервые. Я проводила его до дверей кофейни. На улице моросил классический питерский дождь — не то чтобы сильный, но достаточный, чтобы промокнуть, если идти без зонта. Артём поднял воротник и пошёл в сторону метро. Я смотрела ему вслед и думала о том, сколько людей приходят к тарологу, когда на самом деле им нужен психотерапевт, друг, мама или просто кто-то, кто скажет: «Ты нормальный. Ты справишься».

В телефоне звякнуло. Лёня.

Лёня: «Как там твой хомячий клиент? Вызвала дух грызуна?»

Я: «Почти. Оказалось, он два года жил с абьюзершей и поверил, что он ничтожество. Хомяк был его единственным доказательством обратного».

Лёня: «Жёстко. И что ты?»

Я: «Отправила к психологу. Я не всесильна, Лёнь. Иногда лучшее, что ты можешь — это вовремя сказать “я не тот специалист”».

Лёня: «Вау. Ася признала границы компетенции. Запишу в анналы».

Я: «Запиши лучше, что я не беру деньги с тех, кому нужен не расклад, а помощь. И вообще, отстань, у меня обед».

Лёня: «С тебя кофе вообще-то. За вчерашнюю Дьяволицу».

Я: «Помню. Завтра».

Я убрала телефон и зашла в супермаркет за сыром. Вечером планировался пост в паблик — про то, что горе иногда приходит в странной упаковке. Что мёртвый хомяк — это не всегда просто мёртвый хомяк. Что иногда это единственное существо, которое не говорило тебе, что ты никчёмный. И что если вы плачете над клеткой — возможно, вы плачете не о грызуне. А о себе, которого два года топтали, а вы терпели.

Пост набрал сто лайков за час. И один комментарий от Вероники — той самой. Она написала: «Я всё ещё Дьяволица в ремиссии. Держусь. Спасибо, Ася».