Инна Проскуряк – Двойной перелом (страница 5)

Борода. Очки. Вежливость. Три месяца назад вернулся в Омск. Примерно в то же время, когда я поднял дело Соболевой.

Совпадение?

Я не верил в совпадения.

Вечером я сидел в машине напротив подъезда Федотова. Свет в окнах сорок второй не загорался. Консьержка сказала — вернётся к восьми. На часах было половина девятого.

Дождь прекратился, но небо оставалось тяжёлым. Я включил печку, откинулся на спинку и стал ждать.

Ждать я умел.

Глава 5

Он появился в начале десятого. Шёл не спеша, руки в карманах лёгкой куртки, на плече — спортивная сумка. Борода, очки в тонкой оправе, аккуратная стрижка. Не похож на электрика таксопарка. Скорее — на преподавателя провинциального вуза.

Я вышел из машины, перекрыл дорогу к подъезду. Он остановился, снял очки, протёр стёкла краем куртки. Движения спокойные, без суеты. Либо не понял, кто перед ним, либо ждал.

— Федотов Роман Витальевич?

— Допустим. — Он водрузил очки на место. — А вы?

Я показал удостоверение. Он посмотрел, кивнул. Ни один мускул на лице не дрогнул.

— Майор Метростроев. Уголовный розыск.

— Я понял. — Он переложил сумку с плеча на плечо. — Давно ждёте?

— Час сорок.

— Простите, задержался. Работа.

— Пройдёмте в машину. Или в квартиру.

— Давайте в машину. В квартире беспорядок.

Мы сели в мой автомобиль. Я не заводил двигатель, не включал свет в салоне. Только уличный фонарь бил через лобовое стекло, разрезая темноту жёлтой полосой. Федотов сидел прямо, сумку положил на колени, руки сверху. Жест открытый, но контролируемый.

— Вы знали Тамару Соболеву, — сказал я.

— Знал. Работали вместе.

— Почему уволились через месяц после её смерти?

Он помолчал. Пальцы чуть сжали ручку сумки.

— Потому что боялся.

— Кого?

— Того же, кого и она.

Я повернулся к нему. Лицо Федотова оставалось спокойным, но глаза за стёклами очков смотрели напряжённо.

— И кого же она боялась?

— Не кого. Чего. — Он вздохнул. — Вы всё равно не поверите.

— А вы попробуйте.

Федотов снял очки, потёр переносицу. Без очков он выглядел моложе и уязвимее. Руки слегка дрожали.

— Тамара была странной. Очень замкнутой. Мы иногда пересекались в курилке, разговаривали. Она жаловалась, что за ней следят.

— Кто?

— Она не знала. Говорила — кто-то ходит за ней от работы до дома. Кто-то роется в её вещах, пока она на смене. Однажды сказала, что нашла в квартире чужую вещь.

— Что именно?

— Часы.

В салоне стало тихо. Фонарь замигал — перегорал.

— Часы, — повторил я.

— Настенные. Дешёвые, японские. Она сказала — не её. Кто-то повесил, пока её не было. Она их сняла, хотела выбросить, но потом повесила обратно. Сказала — пусть думают, что я ничего не заметила.

— Почему вы не рассказали это следователю?

— Потому что меня не спрашивали. — Он пожал плечами. — Я был электриком, а не свидетелем. Меня даже в список не включили, только пометили, что уволился. А когда я сам пришёл в отдел, меня отправили обратно. Сказали — дело ясное, бытовуха, не лезь.

— Дело нераскрытое.

— Я знаю. — Он посмотрел на меня. — Поэтому и вернулся.

— В каком смысле — вернулись?

— Я уехал через месяц после убийства. Испугался, дурак. Думал — если её убрали, то и меня могут. В Новосибирске перебивался случайными заработками, пил почти год. Потом завязал, устроился на нормальную работу. Но всё время думал о Тамаре. И понял: если я не расскажу, никто не расскажет.

— Почему вернулись именно сейчас?

— Срок вышел. — Он криво усмехнулся. — Полтора года прошло. Я думал, дело в архиве, никто не ищет. Решил — приеду, спокойно поживу, может, сам что-то узнаю. А тут вы.

Я включил диктофон.

— Ещё раз. С самого начала. Всё, что она вам говорила.

Федотов кивнул и начал рассказывать.

Тамара Соболева боялась три месяца. С того дня, как в её съёмной квартире появились часы. Она не знала, кто их повесил. Дверь не взламывали, замок был цел. Ключи имелись у хозяина квартиры и у неё самой. Хозяин — пожилой пенсионер, живший у дочери в Тюмени, — по её словам, в Омск не приезжал.

Часы стали первым знаком. Потом появились другие. Кто-то перекладывал вещи в ящиках — она замечала, потому что всегда клала строго определённым образом. Кто-то оставлял окно приоткрытым. Кто-то стирал историю браузера на её старом ноутбуке. Мелочи, которые спишешь на забывчивость. Но она не списывала.

Она пыталась вычислить преследователя. Установила на телефон приложение-камеру, оставляла его включённым, уходя на работу. Один раз запись зафиксировала движение в квартире — размытый силуэт, неразборчивый. Она показала запись Федотову. Он не смог опознать человека.

— Почему она не пошла в полицию?

— Говорила, что бесполезно. Нет состава. Ничего не украдено, следов взлома нет. Сказали бы — фантазия, переутомление.

— Она не пыталась съехать?

— Пыталась. Искала другую квартиру. Не успела.

Федотов замолчал. Сумка сползла с колен, он подхватил её, поставил на пол.

— Знаете, что самое страшное? — тихо сказал он. — Когда её убили, часы остались висеть. Я видел фотографии из дела. Их сняли как вещдок. Тот, кто за ней следил, оставил их на стене. Как подпись.

— Или как ловушку.

Он посмотрел на меня. В жёлтом свете фонаря его лицо казалось восковым.

— Думаете, часы подбросили, чтобы запутать?

— Думаю, часы — это сообщение. И мы его пока не прочитали.

Я выключил диктофон. Открыл дверь, вышел, обошёл машину и открыл дверь с его стороны.

— На сегодня всё. Завтра жду в отделе, официальные показания. И фотографию ту принесите, если сохранилась.