Инна Инфинити – Я тебя спасу (страница 5)

— Но разве она не должна была забыть все вплоть до русского языка?!

— Нет. Она лишь забыла информацию о себе. Но она знает, что такое телефон, самолёт и машина, а также для чего они нужны.

Следак откровенно раздражает меня. Побыстрее бы уже ушел. Толку от него никакого нет. Вместо того, чтобы искать киллера, он каждый день таскается к девчонке и прессует ее вопросами, доводя до слез.

— А как вы лечите ее без паспорта и полиса? — задает еще один дурацкий вопрос.

— Как бомжа.

Мы подходим к выходу из корпуса, следак задумчиво оглядывает коридор.

— Даже не знаю, что делать… Ладно, Евгений Борисович, держите меня в курсе. Может, таблеточек ей каких-нибудь дадите для памяти?

— Уже даём.

Кое-как отделавшись от следака, возвращаюсь в реанимацию. Зайдя в палату, на секунду притормаживаю у двери. Гляжу на девушку со стороны. Она подняла изголовье кровати, смотрит перед собой и вытирает с щёк слезы. Мне снова становится до ужаса жалко ее. А еще появляется совершенно дурацкое и неожиданное для меня желание защитить ее и спасти.

Она немного изменилась с тех пор. Стала взрослее. На свои двадцать два выглядит. Больше не малолетка. Хотя… для меня она все же таковой остается. По привычке. Улыбаюсь про себя.

Она чувствует мой взгляд, поворачивает голову в мою сторону. Подхожу к ней.

— Держите, — протягиваю телефон.

Тянется к нему и удивленно на меня смотрит. Думала, следак забрал его. Едва сдерживая довольную улыбку, прячет обратно в сумочку.

Тут не все так чисто. Она однозначно не хотела, чтобы следак забирал ее мобильник. И мне не дает покоя, что сначала ее телефон разблокировался по лицу, а теперь по паролю. Кто поменял блокировку? Она сама?

— Сегодня еще переночуйте в реанимации, а завтра вас переведут в мое отделение.

— В хирургическое?

— Да.

— Хорошо.

Возникает пауза. Больше нам не о чем говорить. Малолетка глядит на меня заплаканными глазами, наивно хлопает ресницами. Неужели совсем не помнит меня? По ее лицу не прочитать. Оно непроницаемо.

— Всего доброго. Отдыхайте.

Выхожу из реанимации и по дороге к себе звоню неврологу.

— Алло, — сразу поднимает трубку.

— Михаил Викторович, а вы не хотите пациентке с огнестрелами назначить МРТ головы? Давайте назначим и посмотрим, что там у нее с памятью.

Глава 5. Оленёнок

Назначать малолетке МРТ головы не хотят, что лично меня повергает в шок. Очередь на МРТ огромная, пациенты ждут по две недели, а потом еще по три дня описание. Списываю это на пофигистическое отношение наших неврологов и утром после того, как девчонку переводят в мое отделение, направляюсь обсуждать вопрос к замглавврача. Я назначить МРТ головы не могу, потому что к хирургии эта процедура отношения не имеет.

— Степан Викторович, можно? — стучу пару раз в дверь заместителя главврача и прохожу.

— Да, Евгений Борисыч. Ты по поводу МРТ для бомжихи?

«Бомжиха» сильно режет мне слух.

— Да.

— Ну правильно неврологи говорят, мы не можем назначить ей МРТ. Очередь на МРТ огромная, вклинить ее вне очереди невозможно.

— Так пускай дождётся очереди.

— Ты что, собрался держать ее в нашей больнице две недели?

Я аж теряюсь от такого вопроса.

— Ну, если требуется ждать очереди две недели, то да.

— Ты в своем уме, Евгений Борисыч? У нее ни паспорта, ни полиса. Мы и так прорву денег на нее потратили. Мы не можем держать ее у нас две недели. Да и опасно это. А если ее попытаются убить в нашей больнице? Да мы проблем потом не оберемся. Давай, дня три у тебя в отделении пускай полежит, и если со швами все нормально будет, то выписывай ее.

Сказать, что я охренел, — это ничего не сказать.

— Степан Викторович, куда я ее выпишу с амнезией, без документов и без родственников?

— А куда бомжей выписывают из больниц? Есть специальные социальные службы, интернаты. Свяжись с ними, скажи, у нас пациентка без памяти, без документов и без родственников. Пускай приедут и заберут ее к себе в бомжатник. И вообще, это не наша забота, куда идут пациенты после выписки. Мы после выписки больше за них не отвечаем, так что хоть на все четыре стороны пускай идут.

Я в таком ахуе, что даже не могу сообразить, как ответить. А зам главврача тем временем продолжает:

— Мы свою миссию выполнили — спасли ей жизнь. Дальше пускай ею полиция и соцслужбы занимаются.

Интересно, если я сейчас скажу ему, что поместил девушку в одноместную вип-палату, он сразу меня уволит?

— Хорошо, Степан Викторович, — решаю не спорить. — Выпишу ее через три дня.

— Да, давай. Ну мы правда сделали для нее все, что могли. Мы оказали неотложную медицинскую помощь лицу без полиса ОМС и документов. Наша совесть чиста. Дальше она пускай как-нибудь сама.

— Угу.

Выхожу от начальника в полнейшем ахуе. Я с таким в нашей больнице раньше не сталкивался. Возможно, потому что у нас никогда не было бомжей. Обычно их к нам не везут. Для бомжей и алкашей предназначены другие больницы, а в нашей лежат чиновники. Обычные люди тоже есть, но меньше. Им сложно получить направление на госпитализацию именно к нам.

А когда происходят крупные ЧП типа терактов и пострадавших везут к нам, очень быстро объявляются родственники и предоставляют все необходимые документы. Такого, чтобы пациент был вообще без документов, без родственников и не представлялось возможным его идентифицировать, на моей памяти в нашей больнице еще не было. В моем хирургическом отделении — так точно не было.

— Как девушка из реанимации? — спрашиваю у постовой медсестры в своем отделении. — Располагается?

— Да вроде уже. Что ей там располагаться.

— Жаловалась на что-нибудь?

— Мне нет.

Захожу к малолетке в палату. Она стоит у окна. Услышав, как открылась дверь, резко оборачивается. На девчонке больничная сорочка, что надели на нее после операции, обуви нет. И тут меня осеняет, что она же совсем без вещей и без одежды. Платье, в котором ее привезли, разорвали на операционном столе. А из обуви у нее только туфли на высоченных шпильках. У нее нет ни удобной одежды, ни предметов личной гигиены.

— Как вы? — спрашиваю.

Она похожа на загнанного в тупик оленёнка. Глаза огромные-огромные. Они полны страха и растерянности.

— Нормально, только…

— Только что?

— У меня что-то с правой рукой и правой ногой. Пока не вставала в реанимации, это не чувствовалось. А сейчас хожу по палате и ощущаю небольшое онемение.

В доказательство своих слов шевелит пальцами правой руки и правой ноги.

— Плохо чувствую их.

— Онемение? — хмурусь и подхожу к ней. Беру правую руку. Трогаю, нажимаю нужные точки. Потом беру левую и двигаю руками в разные стороны одновременно. В правой чувствуется небольшой тонус. — Присядьте, — указываю на кровать. Проделываю то же самое с ногами. Есть небольшой тонус в правой икроножной мышце. — Скорее всего, последствия кислородного голодания. Пострадала часть мозга, отвечающая за двигательную активность правой руки и правой ноги. Пройдите по палате.

Девушка поднимается с кровати и начинает ходить туда-сюда. А я залипаю на ее фигуре. Под больничным балахоном угадывается осиная талия. Да что там «угадывается». Она же лежала на моем операционном столе абсолютно голая. Я сам все видел.

— Я плохо чувствую ступню, когда наступаю, — ее голос заставляет меня вернуться к проблеме. Смотрю на походку.

— Да, заметен небольшой акцент на правую ногу при ходьбе.

— И что с этим делать?

— Нужно пройти курс реабилитации: массаж, плавание, лечебная физкультура.

— Ясно…