Инна Инфинити – Самойловы-2. Мне тебя запретили (страница 53)

— Особо нет. Мы учились вместе в школе, одноклассники часто обсуждали ее в раздевалке и на переменах, но тогда у меня не было такой агрессии. Возможно, потому что мы с ней тогда и не были вместе. Я просто не реагировал на то, что о ней говорят. Но сейчас я не могу не реагировать. А когда мы с ней встречались, тоже не приходилось от кого-то защищать. Ее никто не обижал. Если бы кто-то обидел, конечно, я бы это так не оставил, но нет, ее не обижали.

— А вы обижали ее?

Вопрос психиатра, звучащий очень мягко и по интонации никак не отличающийся от остальных вопросов, вгоняет меня в ступор. Я смотрю на врача и не знаю, что сказать. Миссис Донован терпеливо ожидает моего ответа.

— Я не знаю… — наконец, произношу. — Я ее бросил. Наверное, да, можно сказать, что обидел.

— Обидели только расставанием или могло быть что-то еще?

Я перевожу взгляд на натертый до блеска паркет.

— Возможно ли такое, что вы не можете себе простить, что причинили ей боль? — продолжает спрашивать.

Перед глазами проносятся картины из прошлого: как Наташа плачет, когда узнает о Кате; как она рыдает в Музеоне и умоляет меня не оставлять ее, а я все равно ухожу; как Наташино лицо искажает гримаса боли, когда Влад рассказывает о споре в девятом классе.

— Да, я причинил ей много боли, — хрипло отвечаю. — И я не могу себе это простить.

Миссис Донован слегка кивает головой.

— Давайте представим, что ваша бывшая девушка сейчас находится в этой комнате и сидит рядом с вами. Поговорите с ней. Скажите ей все, что хотите или когда-то хотели, но не успели сказать.

— Зачем? — непонимающе уточняю.

— Это часть терапии. В процессе монолога постарайтесь фиксировать, как меняется ваше самочувствие, эмоции, интонация голоса.

Мне все еще это задание кажется странным. Миссис Донован продолжает на меня смотреть с легкой улыбкой, не торопит, но я понимаю: мне все равно придется сделать то, что она говорит, как бы дико это ни выглядело со стороны.

Разговор с воображаемой Наташей.

Да я точно псих.

Поудобнее устраиваюсь в мягком кресле, облокотившись затылком на спинку. Какое-то время смотрю в белый потолок, пытаясь настроиться на нужные мысли, а затем опускаю веки и начинаю говорить с Наташей. Представляю, что в этой комнате со мной не психиатр со стажем, а она — моя добрая, чистая, искренняя девочка, которую я сам отпустил.

Я говорю все подряд. Рассказываю, как первый раз увидел ее на линейке в первом классе. Я не помню Наташу до этого, хотя наши семьи дружат давно, и наверняка мы могли видеться еще в дошкольном возрасте.

Вспоминаю ее розовый рюкзак и длинную косу по пояс. Вспоминаю, как Наташа первый раз пошла к доске и неумело выводила мелом буквы. А я вместо того, чтобы писать у себя в тетради, смотрел на нее. Потом вспоминаю дни рождения моих и ее родителей, на которых мы собирались семьями. Я тогда старался не смотреть на Наташу и играл с другими детьми. Мелкий придурок.

Я рассказываю дальше. Когда мне было лет 13, мать объявила, что детство кончилось, и пора готовиться к поступлению в Гарвард. Я был послушным ребенком и не спорил с мамой. Гарвард — мечта для многих.

Тогда же я еще раз посмотрел на взаимоотношения семей и понял, что лучше не портить эту дружбу своими подростковыми гормонами. А то полезу к Наташе, что-нибудь не так ей скажу, а потом все из-за этого переругаются. Что, собственно, впоследствии и вышло.

Я просто решил, что мне Наташу запретили сложившиеся обстоятельства: мой предстоящий отъезд на учебу за границу и крепкая дружба отцов. У меня был четкий план на будущее, в котором не было места для Наташи Кузнецовой-Готье. И когда до победы оставалось совсем немного времени, я сдался. Не устоял перед чарами девушки и поцеловал ее.

Не знаю, сколько времени я рассказываю все это воображаемой Наташе. Кажется, что очень долго. Когда я замолкаю и открываю глаза, появляется ощущение, будто я только что проснулся. Оказывается, миссис Донован делала пометки по время моего монолога.

— Замечательно, — улыбается женщина. — Вы обратили внимание на изменения в интонации своего голоса, самочувствии, ощущениях, пока говорил с бывшей девушкой?

Я задумываюсь.

— Наверное, я начал очень размеренно, а потом немного ускорился.

Миссис Донован кивает.

— Хорошо. У меня будет для вас небольшое домашнее задание. Напишите своей бывшей девушке письмо. Расскажите ей все, что хотите. Можете повторить то, что рассказывали сейчас, или написать ей что-то новое. Все, что вы сами захотите. И еще нужно, чтобы вы ежедневно вели дневник и делали пометки о своем самочувствии. А сейчас я выпишу вам лекарство.

Миссис Донован поднимается с кресла и подходит к деревянному письменному столу. Я тоже встаю и приближаюсь к женщине.

— Вот, держите, — протягивает мне листок. — Это рецепт на препарат. Принимайте строго по инструкции.

Она прописала мне антидепрессанты. Так я начинаю ходить к мозгоправу и пить колеса для психов. У меня улучшается сон, появляется бодрость в теле, которая позволяет мне возобновить занятия плаванием. И я исключаю из своего ежедневного рациона алкоголь.

На сеансах миссис Донован я продолжаю разговаривать с воображаемой Наташей, при этом стараясь отмечать перемены в своих ощущениях во время рассказа. Это называется гештальт-терапия.

И, конечно же, я пишу Наташе письмо. Изливаю на бумагу все свои чувства к ней, а затем запечатываю в белый конверт и убираю в стол.

Мне помогает лечение у миссис Донован. Я становлюсь спокойнее, больше не схожу с ума от того, что Наташа продолжает смотреть на меня из каждого утюга. Воспринимаю ее присутствие в городе как данность. Радуюсь, что у нее все хорошо. И кажется, что моя жизнь наконец-то наладилась.

Пока однажды я случайно не вижу в киоске очередной желтый журнал, на обложке которого Наташа целуется с известным актером. А заголовок гласит:

«ТОП-МОДЕЛЬ И ЗВЕЗДА ВСЕЛЕННОЙ MARVEL ВМЕСТЕ!?».

Глава 53. Голливуд

НАТАША

Два месяца назад

Теплый голливудский ветер ласкает мое лицо и волосы. Я сижу на крыше своего собственного особняка в Малибу и смотрю на бушующий под утренним солнцем океан. Сейчас лучшее время для серферов. Ребята в гидрокостюмах и с досками во всю рассекают по волнам. Вот бы хоть раз попробовать, как они.

Наверняка папарацци уже залезли на деревья и снимают меня, чтобы опубликовать в желтых газетенках, как я с нерасчесанной головой и в спортивных штанах пью кофе на крыше своего дома. От этих паразитов невозможно спрятаться, поэтому остается только продолжать наслаждаться жизнью, не обращая на них внимания.

Глубоко вдыхаю соленый морской воздух и подставляю лицо утренним лучам. Хочется остановить это прекрасное мгновение. Ведь что может быть лучше вкусного кофе под шум океана?

Apple Watch на запястье вибрируют, оповещая, что пора собираться. С легкой ленью поднимаюсь на ноги, дохожу до окна и ныряю внутрь. Принимать душ меньше часа уже давно не получается. Сначала наношу одно средство для волос, потом другое. Скраб на все тело, маска… Когда я выхожу из ванной, одетая в белый махровый халат и с полотенцем на голове, раздается звонок.

В экран домофона вижу у ворот автомобиль моих стилистов. Открываю им и по другим экранам камер видеонаблюдения слежу, как бригада фэшн-мастеров заезжает во двор, проезжает сад, бассейн и останавливается на специальном парковочном месте у входа в особняк. Нажимаю последнюю кнопку, позволяющую им войти в холл дома.

— Доброе утро, мисс Кузнецова-Готье, — улыбаются во все белоснежные тридцать два.

Моя фамилия по-прежнему остается крайне непонятной и непроизносимой для американцев. Впрочем, для французов она была такой же. Когда я ступила на подиум французской недели моды и тем самым обеспечила себе выход в высший свет модельного бизнеса, Леруа предлагал мне взять более понятный псевдоним. Я отказалась.

— Доброе утро, — здороваюсь.

Они завозят в дом в прямом смысле слова чемоданы косметики и инструментов, чтобы подготовить меня для сегодняшнего вечера.

Это занимает больше пяти часов. Голливудские профессионалы колдуют над моими волосами и кожей, делают мне маникюр и педикюр. Даже на профессиональные съемки для ведущих домов моды собирают, порой, меньше, чем для красных дорожек Голливуда. Все дело в том, что после фотосессий тебя всегда могут отфотошопить или на крайний случай переснять. Папарацци, фотографирующие красные дорожки, этого делать никогда не будут. Наоборот, они разместят на первую полосу твой самый неудачный снимок.

Мои волосы уложены аккуратными волнами на правое плечо. Казалось бы, ничего необычного. Когда-то очень давно я и сама могла сделать себе такую укладку за полчаса при помощи утюжка. Но несколько стилистов делали это больше двух часов. Чтобы волосинка к волосинке.

В макияже вроде бы тоже ничего необычного. Естественный с акцентом на губы. На них нанесена та самая красная помада, которую я сейчас рекламирую по каждому каналу. Ногти на руках покрыты нюдовым лаком, а на ногах тоже ярко-красные.

Мужчины-стилисты покидают мою комнату для сборов на мероприятия, и я остаюсь наедине с одной женщиной. Она аккуратно снимает с манекена заранее подготовленное и отпаренное платье Chanel и помогает мне его надеть.

— Вам так идет белый, мисс, — довольно причмокивает.