Инна Инфинити – Навсегда моя (страница 33)

- Катюша, прости меня за все, - папа дрожал.

- Я даю тебе свое слово, что твоя дочь будет жить, - пообещал Севастьян. - Но если через три секунды ты не засунешь свою жирную бошку в петлю, я прострелю Катеньке мозги.

Папа плакал. А у меня уже даже слез не было. Я не понимала, реальность ли это все. Не существует такого фильма ужасов, который бы хотя бы на десятую долю передавал то, что я испытывала в тот момент.

Папа просунул голову в петлю, и сообщник Севастьяна выбил из-под его ног стул.

- Смотри прямо, - прошипел мне Севастьян. - Закроешь глаза или отведешь их в сторону, полезешь в петлю следующей.

Он заставил меня смотреть, как папа умирает. Я не могу описать свое состояние в тот миг. Ни в одном языке мира не существует подходящих слов. Но совершенно точно я умерла в тот момент вместе с папой. Сердце почему-то продолжало биться, нос продолжал втягивать воздух, но внутри у меня все было мертво. Я стояла на коленях с дулом пистолета у головы и смотрела, как постепенно папа перестает дергаться. Я больше не чувствовала боли, страха, ненависти. Вообще ничего не чувствовала.

Когда папа перестал дергаться, Севастьян поднял меня на ноги.

- Слушай меня внимательно и запоминай, - процедил. - В восемь утра ты позвонишь в полицию и скажешь, что обнаружила своего отца повешенным. Скажешь, что ничего подозрительного не слышала и не видела. Если ты сболтнешь хоть что-то лишнее, если ты позвонишь в полицию, когда мы выйдем за дверь, твоя мать в российской тюрьме будет убита в ту же секунду. А жены и дети твоих братьев умрут на следующий день. Ты же умная, Катенька? - ухмыльнулся. - Не станешь подвергать смертельном риску свою маму и семьи своих братьев, их маленьких детей?

Я понимала: Севастьян не шутит. Он действительно убьет маму, жен братьев и племянников, если я не выполню его указания. У меня хватило сил только на то, чтобы кивнуть.

- Вот и славно.

Севастьян выпустил меня из рук, и я рухнула на пол.

- А у губернатора дочка зачетная, - донесся до меня противный голос сообщника твоего мужа. - Босс, можно я ее трахну?

Севастьян посмотрел на меня холодным безразличным взглядом пару секунд, как будто о чем-то задумался.

- Можно, - постановил. - Но только оставь ее живой. - А следом развернулся и пошел на выход, ни разу не обернувшись на мои крики.

Он изнасиловал меня. К счастью, я почти сразу потеряла сознание и ничего не чувствовала. Когда я пришла в себя, на мне была порванная пижама, а между ног засохла сперма.

Я сделала все так, как приказал Севастьян. В восемь утра позвонила в итальянскую полицию и рассказала, что обнаружила своего папу повешенным на турнике в спортзале. Они сразу записали смерть в самоубийство и закрыли дело.

Терлецкий долго и тщательно готовил это. Камеры видеонаблюдения в нашем доме оказались выключены, сигнализация тоже. Не было ни одного свидетеля, ни одного доказательства, что Севастьян Терлецкий проник в наш дом. Даже если бы я потом пошла в полицию и рассказала правду, мне бы никто не поверил.

Вот вся правда о твоем муже, Элла. Сейчас, я знаю, за мной продолжают следить люди Терлецкого. В любой момент по его приказу меня могут убить. Но мне плевать. Знаешь, я даже сама ищу смерти. Иногда заплываю в море и намеренно ухожу на дно. Но проклятые волны выталкивают меня на поверхность. А еще иногда поднимаюсь на крышу нашего трехэтажного дома и смотрю вниз. Я слабачка, у меня не хватает духу прыгнуть.

Но я пишу тебе это письмо без страха. Передай своему мужу, что я жду его людей или его самого. Передай ему, что я хочу умереть. Мне не страшно. Я больше не боюсь».

Я закрываю письмо Кати и сползаю вниз по стене.

Глава 41. Чем ты лучше?

Севастьян приходит с работы, как обычно, в десять часов. Я встречаю его в прихожей вместе с сыном и не знаю, как себя вести. У меня ощущение, словно мне булыжник по голове прилетел. И я так и хожу, словно пришибленная.

Сева подхватывает Оскара на руки, затем обнимает меня и целует в щеку. От прикосновения губ Севастьяна к моей коже внутри все сжимается в тугой узел. Я отстраняюсь быстрее, чем обычно. К счастью, сын отвлекает Севу разговором, и он не замечает моего странного поведения.

Мы перемещаемся на кухню. Я грею Севе ужин. Мои движения машинальные и четко выверенные, словно в меня встроена программа. Обычно я сажусь за стол вместе с Севой. Он ест, а я пью чай. Мы разговариваем о разном: его работе, моих пробах на новую роль, садике Оскара. Но сейчас я понимаю: сидеть ровно напротив Севастьяна и разговаривать с ним как ни в чем не бывало - выше моих сил.

- Я очень устала, хочу лечь пораньше, - говорю, стараясь не смотреть ему в глаза. - Уложишь сегодня Оскара, ладно? - и не дожидаясь ответа Севы, убегаю в спальню.

Я быстро переодеваюсь в ночную сорочку и залезаю под одеяло. Меня колотит мелкой дрожью. В голове повторяются слова из Катиного письма: «Он заставил меня смотреть, как папа умирает», «Закроешь глаза или отведешь их в сторону, полезешь в петлю следующей», «Терлецкий волочил меня за волосы фактически по полу. Когда мы дошли до спортзала, в его руке остался большой клок моих волос».

Я не знаю, испытываю ли я жалость к Кате. Очевидно, она не знала, каким чудовищем был ее отец и что он со мной сделал. Но после прочтения письма меня мало волнует сама Катя. У меня в голове беспрерывно звучит только один вопрос:

А чем Севастьян отличается от Новосельцева?

Сева такой же монстр, такой же убийца. У них с Новосельцевым была вражда, победил сильнейший. Но в чем между ними разница?

Чем Севастьян лучше Новосельцева???

Ничем не лучше. Он точно такой же.

С Оскаром Севастьян такой же любящий и добренький, каким был Новосельцев со своей дочкой. А за пределами дома и семьи они оба хладнокровные убийцы. Просто на минутку представить: лет через двадцать Севу убьет какой-нибудь его враг, а Оскар будет писать такое же письмо: «Мой папа был замечательным и прекрасным, бла-бла-бла». И Оскар даже подозревать не будет, что на самом деле любимый папа был чудовищем, какого поискать.

Поразительно, сколько может быть граней в одном человеке. От наидобрейшего, наилюбящего до безжалостно, беспощадного убийцы. Сегодня Сева любит меня и Оскара, дарит нам свою ласку, свою доброту. А завтра пойдет и убьет кого-нибудь и даже глазом не моргнет. После убийства вернется к нам и снова будет добреньким.

Господи, как же страшно…

Лицо пронзает спазм боли. Я упорно борюсь со слезами. Мне страшно жить с Севастьяном, страшно делить с ним постель. Страшно, что Оскар будет жить в таком же неведении, в каком жила Катя Новосельцева. Страшно от того, сколько еще людей может убить Севастьян, если ему снова кто-то перейдет дорогу.

Что сделало его таким? Воспитание отца-бандита? Смерть Алисы? Или Сева таким родился?

В квартире уже минут десять тишина. Сева укладывает Оскара. Скоро сын уснет, и Терлецкий придет ко мне. Я не готова разговаривать с ним и уж тем более не готова дарить ему любовь, поэтому изо всех сил стараюсь уснуть.

Но уснуть не получается. Сева тихо заходит в комнату, едва слышно раздевается. Откидывает одеяло и залезает ко мне. Сразу придвигается вплотную и обнимает меня со спины. Я лежу ни жива ни мертва. Плотно зажмуриваю глаза, как будто это поможет мне уснуть.

Сева гладит меня по шелковой ткани сорочки и глубоко дышит мне в затылок. Я чувствую ягодицами его твердость, но не могу откликнуться на нее. Мое тело словно парализовало. Я продолжаю усиленно притворяться спящей, молясь, чтобы Севастьян не стал меня будить. Сымитировать страсть, желание и оргазм мне не поможет даже актерский талант. Даже больше скажу - мой талант в полной отключке. Я не в состоянии играть роль, как будто ничего не произошло.

К счастью, подумав, что я крепко сплю, Сева перестает прижиматься ко мне. Через несколько минут он погружается в глубокий сон, а я не смыкаю глаз до самого утра. Я не встаю провожать Севу на работу, все так же притворяясь спящей. Когда он уходит, поднимаю Оскара и везу в садик.

Как назло, сегодня пятница. Неделю назад мы с Севой решили провести сегодняшний вечер вдвоем в ресторане, а после остаться ночевать в его квартире. С Оскаром ночью будет няня.

Весь день я провожу, словно в трансе. Еще несколько раз перечитываю письмо Кати. И каждый раз от него волосы дыбом становятся. Ну как добрый и любящий Севастьян может быть таким жестоким? Как???

В шесть часов приезжает няня. Это значит, мне пора собираться на свидание с Севой. Я делаю прическу, макияж, надеваю вечернее платье. Через сорок минут я захожу в ресторан на Большой Никитской. Сева уже здесь. Направляюсь к нему на деревянных ногах. За весь день я так и не решила ни что делать, ни как себя вести. Наверное, нам следует поговорить о письме Кати, но я даже не знаю, как начать разговор.

- Потрясно выглядишь, - Сева встает из-за стола и приветствует меня поцелуем в губы. - Это тебе, - достает из вазы цветы.

Я опускаюсь в букет лицом, потому что это мое спасение на секунду избежать с Терлецким зрительного контакта.

- Спасибо, красивые, - ставлю цветы обратно в вазу.

Я сажусь напротив Севастьяна. Людей в зале немного, играет приятная музыка. У нас столик на двоих. Терлецкий выглядит уставшим, как обычно после работы. Официант приносит нам меню и сразу ставит на стол бутылку красного вина.