Инна Инфинити – Мы (не)возможны (страница 30)

Герман вздыхает и откидывается на спинку стула, заложив руки за голову. Задумчиво глядит куда-то в сторону верхних кухонных шкафов.

— Твой отец искренне считает меня предателем. Я женился на его дочке, пускай и не родной. Он отнесся ко мне как к сыну. Дал мне высокую должность в компании и подарил пакет акций. На самом деле не подарил, а продал, но он считает это подарком, потому что никогда не собирался никому продавать даже один процент своей компании. А мне продал аж двадцать пять процентов. Я был его зятем, и он любил меня чуть ли не как сына. А потом внезапно я бросил Лену. Твой отец воспринял мое желание развестись с его дочкой как нож в спину не только ей, но и себе. Ну, потому что он ко мне со всей душой, а я такой мразью оказался. Сначала он требовал от меня, чтобы я вернулся к Лене. Я отказался. Тогда он стал

требовать, чтобы я вернул ему акции. Я снова отказался. После такого я не просто стал мразью в его глазах, а последней гнидой. И тут вдруг вдобавок ко всему я еще начал трахать вторую его дочку, родную. Ну, тут уже твой отец записал меня просто во враги народа и собрался расстрелять.

Мне становится дурно. Все происходящее кажется ненастоящим, нереальным. Потому что еще несколько часов назад нам с Германом ничего не угрожало, а сейчас мы стоим на краю пропасти. Меня бросает в озноб. Я беру в руки кружку с чаем и делаю маленький глоток. Обжигающе горячий напиток не согревает. Меня начинает потряхивать.

— Что мы будем делать, Герман? — я изо всех сил стараюсь сохранить голос спокойным и не сорваться на новую истерику.

Я боюсь потерять Германа. Я столько лет о нем мечтала, и вот, когда мои чувства оказались взаимны, у меня хотят его забрать. Но еще больше я боюсь за Германа. Боюсь, что папа пустит в ход свой компромат, и Германа посадят в тюрьму. Я каждый день наблюдала отчаяние Эллы, которая ждет приговора для своего мужа. От мысли о том, что меня постигнет та же участь, хочется выть белугой и рвать на себе волосы.

— Что мы будем делать, Герман? — шепотом повторяю свой вопрос.

По лицу потекли слезы. Я не вытираю их, поэтому одинокие слезинки, скатившись по щекам, падают в кружку с чаем. Герман молча встает из-за стола и куда-то уходит. Возвращается через пару минут с увесистыми папками в руках. Их три, и они черного цвета. Похожи на ту, которая у папы с компроматом на Германа. Он бросает папки передо мной на стол.

— Что это? — спрашиваю, не открывая их.

Мне становится еще хуже, потому что вряд ли в этих папках доказательства невиновности Германа в экономических преступлениях.

— Это компромат на твоего отца. Если он хочет померяться пиписьками, то я готов.

Господи... Вытерев с лица слезы, делаю быстрый глоток чая, чтобы немного успокоиться. Папки небрежно валяются передо мной, Герман ждет, когда я их открою. Я не тороплюсь. Собираюсь с силами. Я не испытываю радости от того, что у Германа есть ответный компромат на папу. Потому что понимаю: это будет война.

— Не хочешь посмотреть? — спрашивает, когда проходит несколько минут, а я так и не притрагиваюсь к папкам. — Там много интересного. Лет на десять тянет. Твой отец должен понимать, что я не собираюсь тонуть один. Он пойдет на дно вместе со мной.

— Думаешь, если сказать папе, что у тебя тоже есть на него компромат, он оставит нас в покое?

— Нет, твой отец не успокоится, пока не разлучит нас. Теперь это для него дело принципа. Я предатель. Меня не должно быть в вашей семье. Ну, если только я не приползу на коленях обратно к Лене.

— Почему ты не хочешь вернуть ему акции!? — спрашиваю излишне эмоционально.

— Потому что дело не только в акциях. Дело в том, что я мразь и предатель, который по-свински поступил с семьей. Твой отец не хочет больше видеть меня в вашей семье. Исключение — если я покаюсь перед Леной. К тебе я и на пушечный выстрел не должен подходить, потому что не дай Бог я испорчу жизнь еще и тебе. Ну а если возвращаться к акциям, я их не верну. Я их купил, и они мои.

Падаю лицом в ладони.

— Господи, я ничего не понимаю...

— Твой отец меня ненавидит. Он не хочет видеть меня ни в своей компании, ни у себя дома. Но ему приходится меня терпеть в компании, потому что я тоже владелец. А терпеть меня еще и в своем доме, в своей семье — это для него уже чересчур.

— Мне казалось, вы с папой нормально общаетесь!

— Это потому, что и он, и моя бывшая теща надеялись, что я покаюсь перед Леной. Пойму свою ошибку и приползу на коленях. А когда у меня завязался роман с тобой, твой отец понял, что я не собираюсь возвращаться к Лене. А то, что я переключился на ее сестру, и вовсе делает меня аморальным типом. И Лену бросил, и акции присвоил, и на Ленину сестру залез... Мне нет прощения в глазах твоего отца.

— Я уволюсь из папиной компании и уйду из его дома. Никогда больше не буду с ним общаться. Возьму мамину девичью фамилию.

— Это разозлит его еще больше. Я в прямом смысле украду у него родную дочку. Из-за такого он и киллера нанять может, — говорит как бы в шутку и смеется.

А я как от удара током дергаюсь.

— Он ненавидит меня, Ника, — теперь произносит серьезно, глядя мне ровно в глаза. — Ты понимаешь, что значит — слепо кого-то ненавидеть?

Еще утром я бы ответила, что понимаю. Потому что я ненавижу мачеху и ее дочку. Но сейчас я уже сомневаюсь в своей ненависти. По сравнению с папиной ненавистью к Герману, мое чувство к мачехе и Лене — это так, легкое раздражение. Мне бы никогда и в голову не пришло угрожать им тюрьмой.

— Что нам делать? — спрашиваю с отчаянием.

Герман пожимает плечами.

— Если твой отец хочет войну, он ее получит.

Но войну не хочу я. Я не хочу никаких войн, тюрем и тем более киллеров. Я не хочу, чтобы это было из-за меня.

Герман в тюрьме? Или Герман в гробу?

Да у меня волосы от ужаса на затылке шевелятся!

— Я не хочу войну.

— Она неизбежна. Твой отец не успокоится, пока не разлучит нас. Мне не место в вашей семье, и он пойдет на все.

— Если мы прекратим наши отношения, то войны не будет, — выпаливаю быстро.

Герман слегка прищуривает глаза. Мол, что? Ты о чем?

У меня душа разрывается от того, что я собираюсь сказать дальше. Ощущение — будто сердце себе с мясом вырываю.

— Наши отношения были ошибкой.

Мне неимоверно трудно произносить каждое слово. Но я должна.

— Ника, хватит. Мы не должны прогибаться под твоего отца. Если он хочет войну, он ее получит.

Но я войну не хочу. Я не хочу Германа ни в тюрьме, ни тем более в гробу.

— В том ресторане, где мы с тобой встретились, я оказалась не случайно, — продолжаю, игнорируя слова Германа. — Я знала, что ты там будешь, поэтому пришла.

— Ты о чем? — резко меняется в лице.

— Я про нашу встречу в ресторане осенью. Когда я представилась тебе Асей.

Герман недоуменно молчит.

— Я пришла в тот ресторан, потому что знала, что ты там будешь. Слышала, как папа говорил с тобой по телефону об этом. В том ресторане я знала, кто ты, Герман. Я подстроила нашу случайную встречу.

Он в шоке.

— Зачем ты это сделала?

— Не важно. — Под шокированный взгляд Германа я поднимаюсь на ноги. — Завтра я уволюсь из компании и уеду в Питер. Наши отношения прекращены. Прощай, Герман. — Я киваю на папки на столе. — И пожалуйста, не надо войны.

 

Глава 40. Визит

 

Я оставляю Германа в полном шоке и недоумении, когда покидаю его квартиру. Он не идет за мной, не останавливает меня. Тем лучше. У меня нет сил отбиваться от него, пытаться объяснить, что от войны никому не станет лучше. Тем более мне.

Что будет, если я одновременно получу отца и Германа в тюрьме, потому что они оба не хотят уступать друг другу? А что будет с компанией? Я должна буду ее возглавить? Или кто? Лена? Мачеха? Бизнесу, который папа строил много лет, придет конец. Двадцать пять процентов акций Германа, которыми он так дорожит, превратятся в пыль.

Когда такси высаживает меня у дома, я долго стою на подъездной дорожке и смотрю на темный особняк. Двенадцать ночи, ни одно окно в доме не горит. Неужели все спят? Я в сотый раз проверяю телефон. Ни звонка, ни сообщения. Ни от Германа, ни от папы, который, конечно, заметил мое отсутствие в доме.

А что, если отец, догадавшись, куда я поехала, отправил компромат на Германа полиции? Папа потребовал, чтобы я прекратила отношения с Германом, но не уточнил, когда именно я должна это сделать. Он имел в виду сию секунду после нашего разговора? Или у меня есть какое-то время на расставание с Ленцем?

Я открываю калитку, только когда январский мороз, пробравшись мне под шубу и сапоги, начинает колоть кожу. Странно, но в такси я не проронила ни слезинки. Слез нет и сейчас. Я настолько истощена, что на них не осталось сил. Хотя моя душа, безусловно, разорвана в клочья. Меня не покидает ощущение, что наступил настоящий конец света, и впереди только тьма. Потерять Германа оказалось гораздо больнее, чем не иметь его вообще. О, как же я ошибалась, когда думала, будто умираю от того, что Герман никогда не рассмотрит во мне девушку! Я умираю сейчас, когда еще вчера тонула в его объятиях и поцелуях, а сегодня попрощалась с ним навсегда. Больше ни обнять, ни поцеловать, ни вдохнуть его запаха. Ничего больше не будет.

Стиснув зубы, я вхожу в дом и прислушиваюсь. Ни звука. Домашнее тепло после уличного мороза окутывает меня и делает ноги слабыми. Я приваливаюсь плечом к шкафу с верхней одеждой и опускаю на него голову. В кромешной темноте замечаю очертания своего чемодана. Так и стоит тут, как неприкаянный.