Инна Инфинити – Девушка из прошлого (страница 20)
— Сейчас я тебе покажу, как я могу тебя любить. Спорим, твой общажник так не может?
Пряжка ремня на джинсах Макара щёлкает. Я вздрагиваю вместе с этим звуком. Осознание того, что Ковалёв собирается сделать, поднимает во мне волну сопротивления. Мозг дает телу новый сигнал, и — о счастье! — оно слушается. Резко толкаю Макара ладонями в грудь. Вот только Ковалёв как скала: не двигается. Наоборот, злится ещё больше.
— Лежать, я сказал! — рычит.
— Не смей!!! — верещу, что есть силы. — Не смей ко мне прикасаться!!!
Ответом мне служит глухой зловещий смех, как в фильмах ужасов. Хотя почему «как»? Это и есть фильм ужасов. А я в нем — главная героиня.
Тело прошибает холодным потом, когда тяжелая туша Макара ложится на меня. Мое сопротивление становится сильнее, крик громче. Я срываю голосовые связки, горло больно дерёт. Но меня все равно никто не слышит. Музыка внизу громче.
Макар стаскивает с меня колготки вместе с трусами. Я не перестаю бороться ни на секунду. Это борьба не за саму себя, не за свое тело. Это борьба за жизнь. Ведь если Макар сделает то, что хочет, жизни больше не будет.
Между ног — резкая боль. Она пронзает меня острой стрелой.
— Сука! Сука! Сука! Я все для тебя делаю! Все для тебя! А ты вцепилась в этого общажника!
Гадкие слова врываются в сознание словно сквозь вату. Я продолжаю сопротивляться, продолжаю вырываться, но делаю только хуже. Каждый новый толчок Макара во мне — это новая боль. По нарастающей. Как снежный ком, как лавина, которая сносит все на своем пути.
— Перестань, — хрипло бормочу. На крик не осталось сил. Они иссякли.
Толчок — боль. Толчок — боль. Толчок — боль.
Большая хрустальная люстра над головой плывёт. Комната закручивается. Я в центрифуге. Тело снова перестаёт слушать приказы мозга. Оно становится ватным. С ужасом понимаю, что я больше не сопротивляюсь. Я послушно лежу под Макаром и разглядываю плывущую люстру.
Толчок — боль. Толчок — боль. Толчок — боль.
— Сука, я к твоим ногам весь мир положить готов!
Толчок — боль. Толчок — боль. Толчок — боль.
— Я для тебя все делаю! Все для тебя!
Толчок — боль. Толчок — боль. Толчок — боль.
Мои веки медленно опускаются. Нет больше плывущей люстры. Ничего больше нет. Меня нет. Нас с Андреем нет. Жизни нет.
Толчок — боль. Толчок — боль. Толчок — боль.
А потом толчки заканчиваются. В уши врывается довольное рычание Макара, он поднимается с меня, и я чувствую, как между ног течет что-то тёплое. Его сперма.
Глава 23. Надеюсь, я не проснусь
Алиса
10 лет назад
Макар глядит на меня так, будто очнулся ото сна. Хлопает ресницами, лицо искажается испугом.
— Алис… — хрипло выдавливает и замолкает.
Мне казалось, я умерла на этом столе под ним. Но нет, я жива. Дышу. Правда, каждый вдох даётся с такой болью, что лучше бы не дышала вовсе. Между ног все горит. Тёплая вязкая жидкость стала холодной, она противно стекает вниз по бёдрам.
— Алис… Я… — снова хрипит и отшатывается назад.
Нахожу силы подняться со стола. Ноги разъезжаются в разные стороны, я едва не падаю. Макар упёрся спиной в стену и шокированно смотрит, как я тяну вверх колготки. Меня переполняет омерзение. К произошедшему. К Макару. К себе.
К себе особенно.
Я чувствую себя грязной, испорченной, бракованной.
— Алис… — снова растерянно повторяет мое имя.
— Я ненавижу тебя, — произношу сиплым шепотом и чувствую, как в горле скребут кошки. Я сорвала голос, догадываюсь. А все равно никто не услышал. Там внизу сейчас орет какая-то дурацкая новогодняя песня. — Будь ты проклят.
Я вкладываю в свои слова всю ненависть, которую испытываю к Макару. Всю боль, весь ужас. Разворачиваюсь и, пошатываясь, иду на выход. Поворачиваю в двери замок и буквально вываливаюсь в коридор. Ноги еле передвигаются. На лестнице я падаю грудью на перила и так спускаюсь вниз.
У всех Новый год, у всех праздник. Смеются, веселятся, танцуют. Никто не замечает, как я, опираясь о стену, плетусь к груде верхней одежды, взваленной на маленький пуфик. Отыскиваю там свою куртку, кое-как натягиваю, потом сапоги и выхожу из пентхауса.
Ночь холодная, морозная. Я куда-то бреду, а сама не знаю куда. Незнакомая улица, незнакомая местность. По дороге встречаются люди. Пьяные и радостные. Их смех звучит для меня, как на похоронах. На моих собственных похоронах.
Ноги едва слушаются. Я то и дело спотыкаюсь и падаю. Не чувствую боли от ударов о землю. Куда эта физическая боль в сравнении с той, что я испытываю в душе? Я как живой труп. Ну почему я на самом деле не умерла? Зачем я дышу?
Когда силы покидают меня окончательно, я просто опускаюсь на землю у дороги в грязную лужу со снегом. Только сейчас чувствую, что слезы ручьём струятся по лицу. Их становится больше. Падаю лицом в ладони и громко всхлипываю. Вода из лужи просачивается в сапоги, под платье. Я в прямом смысле слова смешиваюсь с грязью.
Здесь мне и место. Теперь только здесь.
— Девочка, а ты чего плачешь? — звучит над головой женский голос. — Обидел кто-то?
Поднимаю лицо на незнакомку. Перед глазами все плывет от слез, очертания женщины нечеткие. Вроде она в возрасте.
— Миленькая, вставай давай. Простудишься.
Она берет меня за локоть и тянет вверх. Послушно поднимаюсь.
— Алкоголем от тебя не пахнет, — задумчиво отмечает.
Я продолжаю плакать и трястись. Моя истерика набирает обороты — и вот я уже сгибаюсь перед незнакомкой и рыдаю, выливая всю свою боль. Женщина успокаивает меня, гладит по голове, что-то говорит. А я продолжаю рыдать. Как никогда.
Так сильно я не тряслась и не плакала, даже когда стала свидетельницей того, как один собутыльник матери зарезал второго. Мне было лет двенадцать или тринадцать, кажется. Хотя тогда наша жизнь превратилась в ад. Социальные службы наконец-то очухались и обратили внимание на нашу неблагополучную семью. Нас с сестрами забрали в детский дом, собирались лишать маму родительских прав. Она тогда бросила пить и устроилась на какую-то работу. Отчим в тот период сидел в тюрьме.
В детском доме было еще хуже, чем с алкоголичкой-матерью и ее собутыльниками. Они нас с сестрами хотя бы не трогали. Пили на кухне и дальше в дом не ходили, на нас внимания не обращали. А вот в детском доме началась настоящая борьба за выживание. К счастью, матери каким-то образом удалось доказать соцслужбам, что она бросила пить и нам с сестрами дома будет лучше, чем в приюте. Нас вернули обратно. Несколько месяцев работники соцслужб приходили к нам и проверяли, как мы живем. А потом снова перестали. И все вернулось на круги своя.
Женщина отстраняется от меня, достаёт телефон, нажимает по экрану, потом снова принимается меня успокаивать. Через несколько минут возле нас останавливается желтая машина. Незнакомка подводит меня к ней, открывает заднюю дверь.
— Отвезите девушку по адресу, который она назовёт. И я за вами слежу, — машет перед ним экраном мобильного, на котором изображены машина такси и карта.
— Конечно, — отвечает мужской голос с акцентом.
Женщина усаживает меня на заднее сиденье и захлопывает дверь.
— Куда едем?
Я молчу несколько секунд, не понимая, что происходит.
— Девушка, куда едем? — повторяет чуть громче.
Отмираю. Называю адрес общежития и опускаюсь лбом на стекло. Мне все равно, куда на самом деле привезёт меня таксист. Даже если он тоже меня изнасилует — мне все равно. Новогодние огни и радостные люди за окном только ещё больше пробуждают во мне желание умереть.
Но таксист привозит меня ровно по адресу. Тормозит у центрального входа в общежитие и ждёт, когда я выйду. Я добредаю до своей комнаты, закрываюсь на единственный замок и прямо в грязной одежде после лужи падаю на кровать. Опускаю веки.
Надеюсь, я не проснусь.
Глава 24. Грязь
Алиса
10 лет назад
Я нахожусь в полузабытье. Не понимаю, сплю или нет. Меня то знобит, то, наоборот, становится жарко. На третьи сутки такого состояния я понимаю, что заболела. Отыскиваю у соседки какие-то лекарства, зачем-то пью их, хотя было бы логичнее не пить. Может, это приблизило бы мою смерть?
Телефон не перестаёт издавать звуки, пока не разряжается и не выключается. То входящие звонки, то сообщения. И все от Макара. На звонки я не отвечаю, а вот сообщения мельком просматривала. Сплошь извинения и посыпание головы пеплом. Раскаялся. Вот только что толку, если его поступок уничтожил меня?
На четвёртый день я достаточно прихожу в себя, чтобы пойти в душ. Все эти дни я так и лежала на постели: в грязи. Потому что я сама теперь и есть грязь. Сажусь на дно ванны, поджимаю к себе ноги, опускаюсь в них лицом и тихо плачу. Это не истерика. Это я оплакиваю свою прежнюю жизнь, в которой был Андрей.
Я не могу теперь с ним быть. Андрей такой чистый, такой светлый, такой добрый. И я — грязная, использованная, бракованная. Изнасилованная. Как я к нему прикоснусь? Как обниму? Как поцелую? Да я рядом с Андреем даже стоять больше не могу. Не то что называться его девушкой.
Андрей — лучшее, что было в моей поганой жизни. Он стал для меня лучом света в конце темного тоннеля, единственной радостью. Каждый день, проведённый с ним, был самым счастливым. Никто никогда не относился ко мне так трепетно и бережно, как Андрей. Никто никогда не любил меня так, как он. И я… Я тоже никогда никого не любила так, как его.