Инна Фидянина-Зубкова – Полеты на Марс и наяву, или Писатель-функционал (страница 5)

Иван ничего не понимал, но машинально кивнул.

Инструктор продолжил:

– Вес капсулы десять тонн, дальность полёта – восемь тысяч километров, средняя скорость – шестнадцать тысяч километров в час, максимальная высота подъема капсулы над землей – двести километров, траектория – дуга, а угол запуска – восемьдесят восемь градусов. И неспроста, ведь восемьдесят восемь – одно из очень сильных чисел, оно обозначает практичность, надежности, мощь, стремление, потенциал, достижение успеха. Мистическое значение числа восемьдесят восемь соединяет в себе два символа бесконечности. Однако, здесь существует опасность того, что в своём вечном движении по замкнутому контуру, оно тормозит прогресс и развитие, а в конечном итоге…

Падалкин не договорил про конечный итог и снова переключился на инструктаж:

– Получив поступательную скорость в вертикальном направлении, баллистическая капсула с помощью программного механизма, из вертикального положения переходит в наклонное. Двигатели работают только в самом начале старта, после чего капсула летит уже по инерции, описывая почти эллиптическую траекторию. На нисходящем участке траектории скорость полета постепенно увеличивается. При снижении в плотные слои атмосферы, аппарат летит с максимальной скоростью. При этом происходит сильный разогрев обшивки и её последующее сгорание в атмосфере. Но до этого момента капсула успевает выплюнуть пассажира. Он какое-то время снижается в свободном падении, находясь во второй капсуле, поменьше, а потом вторая капсула раскрывает свой парашют. И мягкой посадки вам, Иван Петевич! Приземление произойдет в западной зелёной зоне, приблизительно в километре от космодрома.

Иван Петевич почти в предобморочном состоянии ковылял за бодрым стюардом, диспетчером или инструктором – неважно. Громадьё переходов, наконец, закончилось, и они попали в комнату «Старт-блок», нашпигованную аппаратурой. Посреди комнаты блестел цилиндр диаметром приблизительно в два метра, и было видно, что он начинался ниже этого этажа, а заканчивался выше, то есть прорывал помещение насквозь и устремлялся, наверное, в небо. На стене под стеклом висел самый настоящий космический скафандр.

«Вау!» – хотел было выразить свои эмоции писатель, которых уже почти не осталось, но промолчал.

Стюарт подмигнул Водкину, отодвинул стекло и достал скафандр.

– Одевайте, – сказал он так легко и просто, как будто это была экскурсия на аттракционы, а не реальные полёты в космическом пространстве термосферы.

Иван проникся спокойной уверенностью стюарда и кое-как впялил себя в неудобное снаряжение.

– Не волнуйтесь! – Падалкин похлопал Ивана по плечу. – Система всё сделает сама, перегрузки отключены, вы ничего не почувствуете, садитесь поудобнее.

И он открыл цилиндр. Там чернело вертикальное сидение, повторяющее формы человека в скафандре. Иван, пыхтя, влез. Он уже не мог видеть, как Падалкин аккуратно упаковывает его верхнюю одежду, обувь, личные вещи и утрамбовывает их в какие-то ниши капсулы: под тело и ноги новоиспеченного космонавта.

Глава 3. Поехали

Капсула захлопнулась, послышался громкий шум, рокот, сильная вибрация, а далее толчок и свист. Но после этого ничего не произошло, Безделкин ничего не ощущал, а слышал всё тот же рев и свист. Через десять минут звездолетчик догадался, что он летит. Страх ушел.

– Будь что будет! – вслух подумал он. – Интересно, а как снаружи выглядит моя капсула?

Иван вспомнил, что улыбающаяся девушка обещала ему полчаса полёта, поэтому надо было хоть чем-то занять свои мысли. Занять руки не представляло никакой возможности, ведь его маленькое обитаемое пространство было чересчур узкое. Окна наружу тоже не было, лишь голубой свет освещал то, что было перед лицом – гладкую металлическую поверхность, на которой сверкали красненькие буковки «Счастливого пути, лётчик-испытатель!»

От этой надписи испытателя затошнило… ну или от перегрузок… и он закрыл глаза, полегчало. В голове закружился, завертелся детский стишок:

Размечта-мечта-мечталось

перед этой красотой:

длинноногими шагами

ходят звезды надо мной!

Иван загрустил, вспомнил о своих не рожденных детях… всех пяти.... нет, шести. А впрочем, неважно.

– Выживу, женюсь! – нарочито громко сказал Ваня и подождал знакомого писка «Жизненного советчика», но тот сиротливо молчал.

– Связи нет, – догадался космонавт и загрустил ещё больше, но не выдержав своей грусти, попытался о чём-нибудь подумать. По его внутренним подсчетам время полёта как бы уже и вышло. Иван зажмурился. Ух!

Водкин-Безделкин почувствовал сильный толчок и всё затихло. На самом деле толчок о землю шарообразной капсулы был очень серьезный, её даже перевернуло два раза и немного сплющило, но в салоне сработала навороченная система амортизации, поэтому Водкин особо и не почувствовал перегрузок, как и обещал ему диспетчер Падалкин.

– Ну, а дальше то что? – размышлял путешественник, тоскуя внутри аппарата.

– Посадка у космодрома Восточный! – дурным голосом озвучила факт приземления бесчувственная автоматика и открыла дверь наружу.

На Водкина тут же обрушился солнечный свет, троекратно усиленный белизной из-за отражения лучей от кристально чистого снега. Мужчина зажмурился. Нежно-голубое небо ворвалось под стекло его шлема, под скафандр, в тело, в кости, и попало в самую душу.

– Вот тебе и зелёная зона! Наверное, я в раю, – уныло предположил Иван. – Хотя… Разве я его заслужил? Я ведь в жизни ни одного доброго дела не совершил… А с другой стороны, отсутствие хороших поступков – ещё ни повод не пускать человека в рай. Ведь и дурных поступков у меня тоже не было… Я что-то вроде чистого листа. Странно!

У писателя затекли руки и ноги, он попробовал приподняться, оглядеться. Его звало к себе чистое, искрящееся, белоснежное и безбрежное пространство, ожидающее его тёплых ног, которые наверняка провалятся по самую шею в холодный снежный наст. Водкин закряхтел, как старый дед, и продолжил мудрствовать лукаво (опираясь в своих мыслях на писанину своего любимого автора-космонавта, но приходя, однако, к совершенно другим выводам):

– Да, да, я чистый, неисписанный поступками, лист. Листочек. А может быть, дырка от бублика.... Ах, скорее, пустота. Ха-ха! Иван Пустота. И смерть Ивана Пустоты пуста и бессмысленна… А я когда умру, то попаду ни в рай и ни в ад, а в пустоту… Моей душе ведь самое место в пустоте: там скучно, уныло, как тут… Ну да, я должен быть наказан именно пустотой. Поболтаюсь в ней миллион-другой лет душою зябкой, и уже в новом теле наверняка рвану совершать на бренной почве различные поступки.

– Какие? – полюбопытствовал, выйдя из тяжкой зыби «Жизненный советчик».

– Ну какие… Ближнему помогать, собак бездомных кормить, жениться, тещу уважать, детей растить, а чужим детям деньги на операции отправлять… Да мало ли!

У Ивана от времени и пустых рассуждений заболели затекшие руки и ноги, и он решился на героический поступок – вылезти из своего летательного аппарата. Звездолетчик кое-как выкатился на небольшую и боле менее утрамбованную площадку. А когда вылез, то увидел, что эта площадка образовалась при приземлении его небесного «тихохода»: снег раскидало во все стороны, а в некоторых местах аж до жухлой травы.

С тридцать третьей попытки Иван снял с себя скафандр, кинул его под ноги, и замерзая, беспомощно ощупал руками небольшое внутреннее пространство капсулы в поисках своей одежды и обуви. Капсула видимо уловила нежность мужских рук на своих глянцевых выпуклостях и хмыкнув, выплюнула барахло сердечного дружка наружу.

Дружок рассыпался в мысленных благодарностях и трясясь от холода, насколько смог быстро оделся, и обулся. Немного побегал (то есть потоптался на месте), чтобы согрелся. И с торжествующей улыбкой «победителя смерти» достал из-за пазухи телефон, навел камеру на сиротливо лежащий скафандр и сфотографировал его, а также запечатлел распластанный парашют «цвета разлуки», и отщелкал со со всех сторон уютный шарик, в котором он целых полчаса прощался с жизнью. Ну и сделал снимок себя любимого на фоне капсулы. Затем мужчина кое-как свернул, скрутил скафандр, кинул его на ложемент и осторожно закрыл дверь.

– Спасибо! – уже полу-игривым тоном шамкнула утроба капсулы, выплюнула аварийный запас предметов первой необходимости в пластиковой упаковке и намертво захлопнула дверь изнутри.

Иван поднял и распаковал подарок. Там оказалась рация, термос с кофе и салфетки.

– И всё? И это всё! – заорал замерзающий в степи и потыкал рацию, с теми же интонациями поорал в неё, но та молчала.

Впрочем, горячий кофе и ощущение того, что предполагаемая жестокая смерть позади, сделали своё расслабляющее дело:

– Ну, не так уж тут и зябко, минус 20, не больше.

Он осмотрел помятый, покореженный и обгоревший в атмосфере летательный аппарат. В кое-каких местах сохранились следы такой же краски, как и на парашюте – жёлтой.

– Да уж, – подумал писатель, – Нумерология Падалкина никак не связывается с его цветологией! Нет, ну, а с другой стороны… Всё сходится, желтый цвет усиленный многократно, аннулирует своё негативное действие: «цвет разлуки» помноженный на «цвет разлуки» в итоге дал пустоту – разлука исчерпала себя и исчезла. Вот поэтому то со мной ничего плохого и не произошло – не случилось разлуки с жизнью. Ай, да Падалкин! Грамотный чёрт… Интересно, а сам Падалкин летает внутренними авиалиниями или как?