Инна Булгакова – Третий пир (страница 73)
— А вы-то от чего освободились?
— Может быть, когда-нибудь я вам скажу. У вас дела срочные в Москве?
— Меня жена ждет, — предупредил он.
— Придет встречать с букетом?
— Она не знает, что я сегодня возвращаюсь.
— А, хотите застать врасплох…
— Что за бред!
— Не знает и ждет?
— Да.
Тут бы вовремя поставить точку и угомониться наконец, однако слишком много, вдруг было наговорено, точнее, затронуто; наступило молчание, в котором открывались богатые возможности, он не воспользовался ими; заговорила она — с улыбкой ласковой соучастницы:
— Уж не боитесь ли вы меня?
— Да вроде нет.
— Тогда ваше имя?
— Дмитрий.
— Значит, Дима?
— Дима — это Вадим, я Митя. А вы?
— Елена. Можно Лиля.
— Прекрасная Елена. Факел.
— Почему «факел»?
— По-древнегречески.
— Я не знала. Изумительно.
На языке завертелись легендарные банальности по поводу Троянской войны, Париса и Фауста… хватит выпендриваться. Вообще хватит! Однако разговор продолжался — о том, о сем, ни о чем — не в словах дело. В сущности, пустяковое дорожное происшествие — стремительность вызвана скоростью передвижения, в тарантасе время исчисляется сутками, в экспрессе часами, в лайнере минутами, — но он понял внезапно, откуда такая внутренняя напряженность: ему предлагают свободу. Эта женщина изумительна, да, ее хватит на какой-то срок (не долгий), как раз на тот, чтоб успеть освободиться. Нет, он не рассуждал так хладнокровно (где-то на каком-то заднем плане, за вожделенными декорациями, стоит наготове теоретическое осмысление), вообще не рассуждал, просто любовался: как она говорит, бойко, быстро, с очаровательной картавостью, с беспрерывными жестами белых рук, переменчиво-пестрым блеском глаз, смехом заразительным, волосами-кольцами— змейками, ни минуты покоя, вся в движении, заведенный желанием обольстительный волчок, егозит-елозит. И притом же он ей нравится, несомненно, а он еще не решился и готов сбежать, но и сбежать невозможно: как откажешь даме в пустяковой услуге: «Вы меня не проводите?» — «Разве вас никто не встречает?» — «Говорю же: я совершенно свободна».
Митя подхватил два чемодана — чудо красоты и комфорта, должно быть, из натуральной кожи — и помчался на стоянку такси, соображая, сколько у него… «Деньги есть! — шепнул внутренний голосок с досадой. — Почти половина командировочных осталась!» А Елена уже перехватила машину — молодец, с ней не заскучаешь, некогда, не впадешь в опасную паузу — развернулись, двинулись. Тут только он заметил снег, на деревьях, на обочине, слабый, предрассветный, первый. В Москве-матушке Покров, туман, озноб — куда несет меня? — машину крепко тряхануло в колдобине, их прижало друг к другу, в бензиновый душок прорвался чужеземный ароматец… Да сбегу, когда захочу! Сквозь аромат и рассвет катился в окошке город чужой, остраненный, с туманным налетом футуризма в каменном лесу крыш и дымов, дымов и крыш и памятников, вдруг выныривающих, целеустремленных, разрывающих невидимые оковы. Уж не задремал ли он? Вот дом — послевоенная громада цвета хаки в правительственно престижном укрепрайоне (богоискательская интеллигенция предпочитает старомосковские уголки под сенью луковки-маковки, на худой конец — облупленного особнячка). Анфилада — так показалось — просторных комнат, прошли одну, вторую, третью, внезапно озаряемые разнообразными светильниками, и оказались в лесу. Иллюзию золотой осени создавали импортные фотообои: даже мельчайшие трещинки коры были видны и словно осязаемы, и узор листьев, и сквозные тени-паутины от пышных еще крон. Не к месту и не к настроению, да ладно, даже пикантно: пикник в березовой роще, в рассеянном свете ночника; плотные портьеры не впустят рассвет. Его усадили в удобное кресло перед низким лаковым столиком, сейчас чего-нибудь поднесут (в такой международной обстановке — интерьере — должен быть бар).
— А где бар?
Она засмеялась, шустрая попалась девочка, в черном платье (снявши черный мех), переливающемся, играющем, точно чешуя. Нажала на какую-то кнопочку в стене, куст краснеющего боярышника — неразличимая дверца в сказку — вздрогнул, обнажив зеркальное нутро. Выбор есть, сказочный.
— Что вы хотите?
— Наверное, виски? Так полагается?
— Я не знаю, как полагается.
— Ну а обычно как? Виски?
— Для меня все это необычно, — сказала она всерьез.
И тут какие-то сложности! Однако, парень, не наглей, предупредил сам себя, ощущая подступающую веселую какую— то злость.
— Я пошутил, Лилечка, должно быть, неудачно. От волнения. Но выпить требуется.
— Так виски?
— Один черт. «Пьяной горечью Фалерна чашу мне наполни, мальчик».
— А дальше?
— «Так Постумия велела, повелительница оргий».
Она села напротив в уголок кресла, вся уместилась в нем, подобрав ножки в красных бархатных башмачках. Выпили из сосудов причудливой формы, изысканно безобразной (можно так сказать?), все тут было чуждо ему, и «чужое» притягивало, влекло. Она влекла, да. Она сказала:
— Подать что-нибудь поесть?
— Ничего не надо, и так хорошо. Хорошо?
— Хорошо-хорошо-хорошо! — засмеялась.
И все-таки он попытался опомниться, спросив в упор:
— А муж где?
— Мужа нет.
— Должен быть. Все слишком шикарно. Крупный босс, подпольщик или иностранец?
— Он умер.
— Так вот от чего вы освободились.
Митя расслабился, закурил, тайна тривиальная, в бальзаковском буржуазном духе: богатый, старый, постылый и тому подобное. Теперь развлекается. Веселая вдова в черном, мраморный склеп. Вдруг повеяло «нездешним» холодком…
— Надеюсь, вы сейчас не с похорон?
— Пусть вас это не волнует.
— Когда он умер?
— Уже десять дней, — передернула плечами, отгоняя неуместную тень, ясно улыбаясь (сколько, однако, ей лет?). — Я ж не виновата, что вы достали билет на этот рейс.
— Отчего умер?
— Отравился.
Вот это женщина освободилась!
Почему-то ни секунды он не сомневался в ее вине, в ее родстве — древние сестры Алчность и Похоть… и какой соблазн в маленьких белых руках, унизанных каменьями в золоте, в пестрых глазах, аленьких башмачках. Жгучая жадность — художника или мужчины? — заставила подсесть к ней, склониться, чтоб спросить шепотом: «Это вы его…» Но она опередила вопрос, пояснив равнодушно:
— Грибами.
— Это вы их собирали?
— Вы думаете… — она засмеялась тихонько. — Нет, это сюр! — провела руками по его лицу, по шее под воротом свитера, забралась глубже; прикосновение горячих пальцев и хладного золота действовало особенно возбуждающе; вмиг сняла драгоценности, бросила на столик перед собой; но и в объятиях он не мог отвязаться от картинки заколдованного леса, кто-то пробирается, шуршит листвой, а в укромных уголках растут-поджидают… потом забыл.
День кончился — впрочем, дня не было, стояли вечные сумерки ночника в русско-иностранной березовой роще — он чувствовал с тоской (дальним слабым предвестьем сокрушительного похмелья): пора. Пора, мой друг… куда, мой друг?
— К жене? — спросила Елена как бы между прочим.
— Теперь туда нельзя.
— Отчего же? Никто не узнает.
— Нельзя.
— Слушай, Митя, — схватила его руки, встряхнула, и страсть передалась вдруг физически неистово, он с усилием высвободился. — Переезжай ко мне.
— Зачем?