Инна Булгакова – Третий пир (страница 42)
— Кирилл Мефодьевич, поговорим лучше о вас. Что значит: так сложилась жизнь?
— Я сидел, воевал, опять сидел. Моя невеста ждала меня двадцать три года.
— Не дождалась?
— Дождалась, в пятьдесят седьмом. Но вскоре умерла.
— Извините, это слишком идеально, — пробормотал я, чувствуя тайну, — это слишком…
Ляля промокнула слезы Андреичу прозрачным платочком, твердя: «Папочка меня узнал». Витюша, похохатывая (не жалко, мол, но забавно), оторвал от сердца, из внутренностей итальянского пиджака, двадцатипятирублевку, все следили напряженно, Фаина сделала стойку, и в это самое «народное вече» вступили мои родители. Я вмиг протрезвел.
Не самый удачный момент в нашей жизни (обстановка могла бы быть более благопристойной), да ладно уж, может, и к лучшему — столько свидетелей, не до слез, не до подробностей… Да, но мне нужны кой-какие подробности! Например, про дедушкин парабеллум. Околобольничная компания тотчас рассосалась, сгинули детишки и дети, и жены, Фаина унеслась на метле с ассигнацией, Кирилл Мефодьевич с учтивой поспешностью уступил маме табуретку, отец встал за ее спиной. Семейный портрет в старости. Главное — не расслабиться, а то не сумею довести дело до конца, задохнусь.
— Сынок, что случилось?
— Перенапрягся, пустяки. А как же вы меня…
— Ты же оставил записку. Приезжаем сегодня, никого нет, собак нет…
— Собак отвезли… завезли.
— Но я не понимаю…
— Поль меня бросила.
— Не может быть! Павел!
— Из-за кого бросила? — спросил отец. Мы разговаривали быстро, вполголоса.
— Из-за Жеки. Собак он куда-то завез. Не волнуйтесь. Все банально и бездарно.
— Мне никогда не нравился этот мерзавец!
— Мам, тебе нехорошо?.. Пойдемте в сад. Пап, хочешь сигару?
Он махнул рукой, доставая извечный «Беломор».
— Идемте!.. Так вот, я переживал и слег… слегка. Но теперь уже все позади…
— Тебя бросила жена — и ты слег, — перебил отец, кажется, презрительно. О, я в папочку! Я чувствовал его гнев и готовность на все. Как он себя ломал и смирял в партийных тисках? Если б я был реалистом и имел время, я бы исследовал этот феномен.
— Павел, все не так! Неужели ты не чувствуешь?
Зачем они меня мучают?
— Все так. Здесь хорошо. Ко мне ходят, носят…
— Кстати, кто этот человек? — поинтересовался отец.
— Какой?
— Тот, что уступил маме табуретку.
— Адвокат.
— Адвокат, — прошептала мама. — Что ты натворил?
— Абсолютно ничего. У него тут дачка… ну, знакомый.
— Странное лицо, — заметил отец. — Вообще мне все не нравится, все странно.
Странная тоска воскресенья в больничном тихом саду, где мелькают розовые и голубые ангелы в зелени, в пламени и в ранней позолоте, соображают на троих, на двоих и в одиночестве, чтоб приглушить страх смерти.
— Ты тут пьешь? — спросил отец, принюхиваясь.
— Да нет. Угостили… воскресенье.
Я был готов к поединку, давно готов, но мешала мама — человек чрезмерно утонченный, чувствующий между слов, между строк, между нами.
— У меня смехотворный диагноз — нервы. Вот, мама, если не веришь, поговори с Любашей. Медсестра. Как раз сегодня в первую смену дежурит. Чудесная девочка.
— Любаша? — переспросила мама, вздохнула, поняла (отсылают), пошла по аллейке к нашему флигелю.
— Я всегда знал, что он мерзавец! — отчеканил отец, словно нарочно спеша мне навстречу.
Он сидел на лавке рядом, но отъединенный; грузный, но не толстый, а даже в своем роде величественный. Этакая глыба, матерый человечище. Вождь про писателя, а всегда кажется — про вождя, который, смеясь, расставался с прошлым. Посмеялись, а у нас смеха не получается — ну, если надрывный смешок.
— Что значит «всегда», пап?
— Ты знаешь.
— У тебя что-то конкретное или просто ощущение?
— Дмитрий! Не испытывай моего терпения.
— Да в чем дело? — я терял терпение. Он развернулся, спросил в упор:
— Ты помнишь того мальчика?
Чудн
— Жеку, что ль?
Отец усмехнулся, глаза поскучнели.
— Да, ты связался с ним давно, слишком давно, намертво.
Мы подходили к чему-то страшному, я чувствовал, настолько страшному, что и он испугался. Замкнулся, пробормотав безразлично:
— Я ничего никому не скажу.
— Что ты не скажешь?
— Ничего.
Я передернулся — издевается он надо мною, что ли! — секундная ненависть судорогой прожгла нутро и исчезла в мире, сменившись сантиментом: мой старый отец, больной, утомленный коммунизмом. Две женщины на ступеньках флигеля говорили обо мне, мама глядела на Любашу заискивающе и кивала. Но я должен докопаться до конца! «Зачем? — шепнул кто-то трезво со стороны. — Коль конец один?» Запланированный-отрепетированный. А что будет с моими стариками после моего конца? А, черт, проклятый ком в горле. Допрос затруднялся тем, что задушевные разговоры не были у нас в ходу.
— Пап, как ты догадался, что мы были в Милом? Ну, тогда, в пятьдесят седьмом?
— Вместе с тобой исчезли ключи от дачи.
— Ты приехал и увидел взломанную тумбочку? И что дедушкин парабеллум…
Он глянул с зорким прищуром.
— Тебе известно, что он дедушкин?
— Мама рассказывала, давно.
Нахмурился неодобрительно.
— Ты спрятал его во время ареста.
— Это был трофей, незарегистрированный. Где он сейчас?
— Мы его потеряли.
— Потеряли? — он оживился. — Где и когда?