Инна Булгакова – Третий пир (страница 25)

— В чем не виноват?

— Он не предатель.

Он осторожно ласкал ее, боясь нарушить общую утреннюю чистоту, зная, конечно, что вот-вот нарушит (под руками покорная, пылкая плоть) и забудет обо всем на свете. Он забыл обо всем на свете, а когда опомнился, то первое, что подумал опять: «Мое бедное дитя». Откуда это? Сказал вслух.

— Как ты сказал? — переспросила Поль.

Повторил.

Она задумалась сосредоточенно, сдвинув узкие черные брови.

— Спи, Митенька. Ведь ты совсем не спал?

— И не хочется. Ты читала «Обожествление пролетариата»?

— Вечером. Когда ты работал. Пойду выпущу собак?

— Полежи еще, ладно?

— Ладно.

Он засыпал всласть, как в детстве, чувствуя, что засыпает, переживая тончайший переход меж двумя мирами — редкое блаженство для человека бессонницы, вдруг проваливающегося в черное небытие.

В жизни, пронизанной ощущением вины, наследственной несвободы, кажется, что-то стронулось, в проглянувшие трещины и щели пролились потоки света, прожгли солому под ногами и пожелтевшие хрупкие листки с «ерами» и «ятями». Безумная утопическая программа, выполненная до конца, дотла, до братской орловской ямы? Или поджавшая хвост трусость? А может быть, вопреки всему, прорвалась и опьянила похоть власти — самое опасное третье искушение. Запало наизусть «Опять берет Его диавол на весьма высокую гору, и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это для Тебя, если, падши, поклонишься мне». Философ-функционер? Не такой уж и парадокс. Разве творчество не включает в себя, хоть в малой степени, волю к власти — потаенную, опосредованную, а потому еще более сладострастную. Недаром каждый вождь стремится запечатлеть себя в словах. Нет, что ни говори, а самый избранный путь: молчание и молитва.

Подземный поезд домчал его до Беляева; бетонно-стеклянный город будущего из последнего кошмара Веры Павловны («Что делать?» — Сделали!) поразил привычной тоской, не эстетской, а с чувством стыда, ведь они отдали ему город детства в старомосковских переулочках. Вдалеке меж белыми, бесконечно-белыми башнями мелькнул красный автомобиль, неестественно ярко блеснув на солнце, и канул в тень. Вэлос? Тьфу ты, как будто мало красных автомобилей на свете. Чего это я вскинулся? Да хоть бы и он? Тоска не унималась, ускорил шаги, вдруг увидел: на краю плоской башни кто-то стоит, простирая руку в поганую даль на свалку. К простирающему подошел второй, различились черные рабочие комбинезоны, заигравшее воображение остепенилось, но образ и жест застряли в памяти.

Мама просияла от милостивой неожиданности, но тут же спросила:

— Что-то случилось?

— Нет. Просто соскучился, — ответил он машинально и понял, что говорит правду: соскучился.

— Паша! Митя приехал!

— Слышу!

Мама — с вечной папироской в пальцах и вечной бессонницей — сама нервность и страстность (сын в нее — последний наследник трофимовского рода из деревни Колесниково; и Трофимовы и Плаховы на нем обрывались), мама, прищурясь от дыма, наблюдала за встречей обожаемых близких. Пахло старостью и лекарствами.

В конце обеда (был коньяк — «со свиданьицем» — ирония отца над неким условным задушевным отцом) Митя спросил:

— Пап, ты читал «Обожествление пролетариата»?

Светло-серые глаза тотчас застлал непроницаемый стеклянный блеск.

— Не люблю фантастику.

— Но ты читал?

— Да.

— О чем вы?

— Твой сын интересуется брошюркой Дмитрия Павловича, еще дореволюционной. Читал в пятьдесят седьмом, хотел докопаться, почему его нельзя реабилитировать.

— Докопался?

— Да уж.

— Как ты думаешь, он внедрился в партию, чтобы разложить ее изнутри?

— Господи, как интересно! — воскликнула мама.

— Чушь и вздор! — отрезал отец. — Ты буквально повторил вывод следователя — внедриться, разложить, — что и легло в основу обвинения. Я знал его двадцать лет: никогда ничего подобного, ни намека. Он был, как миллионы, захвачен (если хочешь, «заворожен» — словцо из твоего словаря) идеей сверхчеловеческой.

— Сверхчеловеческой, — повторил Митя с любопытством (словцо не из отцовского словаря). — То есть переделка человеческого материала в планетарных масштабах путем безграничного насилия.

Павел Дмитриевич поморщился.

— Ты не можешь чувствовать ту эпоху: вкус, цвет и запах.

— Крови, — уточнил Митя. — Чувствую. Как будто вспоминаю. Благодаря вам обоим — тебе и деду. В крови передалось.

Павел Дмитриевич выпил рюмку коньяка и зашагал по комнате, мама сказала предостерегающе:

— Твои родные, Митя, запомни, не были палачами.

— Анна, не оправдывайся. Нам, конечно, трудно тягаться с гением, которого вырастили на свою голову и который теперь, спустя десятилетия, все за всех знает.

— Не знаю я ничего. Я и приехал узнать.

— Ты прочитал Дмитрия Павловича?

— Сегодня ночью.

— Мог бы спохватиться и пораньше, чтоб четко сформулировать обвинение.

— Не мог.

— Почему?

— Чтоб не формулировать обвинение.

— В чем ты его обвиняешь?

— Не обвиняю, а хочу понять.

— Нет, обвиняешь!

— Зачем он, предвидя все в трактате, выбрал победителей?

— Между трактатом и переворотом пролегла война, не забывай.

— Так он защищал Россию, а не мировую революцию.

— Друг мой, ты прямолинеен.

— Ты хочешь сказать, что участие в европейской бойне развязывает руки и выпускает зверя на волю?

Павел Дмитриевич опять поморщился.

— Зверя на волю… Тебя испортило чтение декадентских философов, которые, кстати, призывали анафему на Российскую империю, а потом испугались крови. Твой дед не испугался и пошел с народом. До конца, до расстрела.

— С каким народом?

— Ну, знаешь! А как же твоя навязчивая идея: коллективизация погубила крестьянство? Твой дед пострадал за кулаков и подкулачников — в тогдашней терминологии. Что тебе еще нужно от него?

— Паша, — вмешалась мама, — ему нужно разобраться. Не знаю зачем — но нужно. Меня вот тоже поразило насчет внедрения в партию. Дмитрий Павлович пишет об этом?

— Это его программа. Таким образом он надеялся смягчить удар и спасти остаток.

— Какой остаток?

— Нации.

— Безумие! — воскликнул отец.

— А новая вера — не безумие? Вскрываются могилы, крадутся мощи, а людей доводят до людоедства — не безумие? Папа, ты сам сказал: эта идея — сверхчеловеческая.