Инна Баринова – Хроника "Белый клевер" (страница 1)

Инна Баринова

Хроника "Белый клевер"

Глава

Пролог. Письмо, написанное мокрым носом

Коробка стояла на антресолях двадцать три года.

Инна забыла о ней. Точнее — сделала вид, что забыла. Антресоли в прихожей были высоко, и чтобы дотянунуться, приходилось тащить табуретку, а табуретка больно царапала линолеум, и муж всегда ругался. Поэтому коробка оставалась там, над головой, пыльная и легкая, пока однажды в субботу, разбирая завалы перед ремонтом, Инна все-таки сдернула ее вниз.

Картон хрустнул. Внутри лежали ошейники. Она узнала их сразу — по запаху. Странно: двадцать три года, а запах остался. Теплая шерсть, намокшая под дождем. Слюни на пластиковой пряжке. Мятная трава, в которой кто-то валялся. Лекарства. Старость. Июль.

Сверху лежал ошейник Грины — широкий, кожаный, с потертым шипом. Грина любила класть голову Инне на колени и вздыхать так, будто несла на плечах всю тяжесть мира. Инна провела пальцем по тиснению. Имя, выжженное в мастерской за сто двадцать рублей: «ГРИНА». Буква «Р» вышла кривая, но Грине было все равно.

Под ним — тонкий полосатый ошейник Гарфилда. Рыжий, как осень. Гарфилд ненавидел его, тер лапой морду, пытался стянуть о плинтус, и однажды Инна сдалась и оставила его безымянным. Ошейник так и остался лежать в тумбочке — неношеный, чистый, бесполезный.

Дальше пошли хомячьи. Совсем крошечные, на липучках, с дурацкими стразами, которые отвалились на третий день. Шурочка. Иришка. Верочка, Маша. Инна когда-то писала их имена фломастером прямо на пластике переноски, потому что ошейники для хомяков — это смешно. Но купила. «Они же девочки, — Девочки любят красивое».

Инна сидела на полу в прихожей, держала в руках горсть крошечных ошейников и не могла вдохнуть. Она помнила каждого.

Грину — как та худела, переставала есть, но каждый вечер ждала во дворе. Кармен — как та умерла дома от болезни. Барсика — как он лежал на солнце и щурился, будто знал какую-то тайну. Перси — как прятался под диван, когда приходили гости. Марса — как приносил дохлых мышей на подушку, гордый и нелепый.

Сью и Лизу — как они дрожали, когда Инна брала их на руки, и как переставали дрожать через минуту, утыкаясь носом в шею.

Стеллу, Стива, Соню — трех котят в картонной коробке. Их родила наша кошка Мурка. А потом Стив заболел. Потом Стелла сразу за ним. Соня прожила дольше всех, но тоже умерла из-за болезни.

Хому, Тасю, Васю, Шустрика, Шурика, Шурочку, Иришку, Верочку, Лешу Инна даже не могла вспомнить всех по порядку. Они мелькали, как спицы в колесе: быстрые, шумные, вечно копающиеся в опилках. Джейн и Джиппи — морские свинки, купленные, которые свистели, когда открывался холодильник.

И бабушка. И дедушка. Инна зажмурилась. Она вдруг поняла, что время, которому она покорно подчинялась двадцать три года, на самом деле — не река. Не стрела. Не линия, по которой можно только вперед.

Это круг. Замкнутый, как ошейник. И если идти по нему достаточно долго, можно выйти к той самой точке. К тому самому дню. К тому самому часу, когда Грина еще дышала, когда бабушка месила тесто на пирожки, когда котята в коробке еще ждали, мяукая тонкими голосами.

Инна подняла ошейник Грины и поднесла к лицу. Она почти физически ощутила влажный, холодный нос, ткнувшийся в ладонь. Грина всегда приветствовала ее вот так: сухой нос для чужих, мокрый — для своих.

«Ты где была? — спрашивала Грина без слов. — Я ждала».

Инна открыла глаза.

— Я иду, — сказала она вслух.

Круг ждал. Оставалось только сделать первый шаг — против стрелки. Против смерти. Против всего, что казалось незыблемым. Она взяла с вешалки куртку. Надела ботинки. Сунула в карман ошейник Грины — на удачу.

Глава 1. Грина. Первый прыжок

Переход случился не тогда, когда Инна решила. А когда перестала думать. Она сидела на краю кровати, сжимая в кулаке ошейник, и смотрела на стену. Обои в цветочек. Цветочки выцвели, края отклеились у плинтуса.

Инна моргнула. И провалилась. Не в обморок, не в сон. Время просто сложилось пополам, как простыня, и перевернулось. Запах сырости и пыли выдуло сквозняком. Вместо него пришел другой воздух — горячий, пахнущий разогретой землей, молодой листвой и собакой.

Инна стояла посреди собственного двора. Но двор был другим, не как сейчас.

Июнь. Двадцать три года назад. Инна посмотрела на свои руки. Молодые, без пигментных пятен, без выступающих вен. Сердце ударило так, что заложило уши.

— Ну что ты встала? — голос мужа долетел из кухни. Голос мужа. Живой. Мужу здесь тридцать семь. — Иди встречай!

Встречай. Инна вспомнила. Этот день — она прокручивала его в голове тысячу раз, как старую видеокассету, где изображение плывет, но звук еще держится.

К дому подъехала женщина на мотоцикле. Не одна. У нее в руках картонная коробка с дырками, и она улыбается.

— Сюрприз! — кричит женщина рядом с колиткой.

Инна тогда выбежала в носках, поскользнулась, чуть не упала. И увидела ее. Щенка. Маленького, коричневого, с огромными лапами и глазами цвета растопленного шоколада. Щенок сидел в коробке, перебирая лапами по картону, и дрожал. Не от страха — от нетерпения. Он так хотел вылезти, познакомиться, лизнуть, укусить за шнурок, опрокинуть тапок, что готов был разобрать коробку по миллиметру.

— Ее зовут Грина, — сказала женщина. — В честь писателя. Грин. Александр Грин. Потому что она будет тебя ждать. У них умеют ждать.

Инна не помнила, что ответила. Помнила только, как опустила руки в коробку и щенок тут же вцепился зубами в палец — больно, но не сильно, будто проверяя: ты настоящая?

А потом был вечер. Потом была миска, купленная в спешке, и газета на полу, и тряпка, которой мама вытирала лужу, ворча, но без злости. Потом Грина уснула у Инны на коленях, и сопела, и дергала лапами во сне, убегая за воображаемым зайцем.

Инна помнила это всё. И сейчас это всё должно было случиться снова. Она стояла в прихожей, сжимая в кармане старый ошейник — тот самый, который еще не куплен, который будет куплен через неделю в зоомагазине на углу, который Грина так и не полюбит, но будет носить его. И не могла двинуться с места. Потому что если она сейчас выйдет в коридор, увидит коробку, увидит щенка… Она сломает время.

Она что-то изменит. Скажет не то слово. Возьмет не так. И Грина не станет той Гриной. Или станет, но заболеет раньше. Или проживет меньше. Или муж рассердится и запретит оставлять щенка.

Страх убить прошлое оказался сильнее желания его воскресить.

Инна стояла в трех метрах от двери и не могла сделать шаг.

— Инна! — муж выглянул из кухни, вытирая руки о полотенце. — Ты чего застыла? Гости пришли!

Да. Гости пришли. Инна медленно, как сквозь воду, повернула голову. Они стояли в дверях. Молодые. Волосы темные, без седины. Спина прямая, плечи расправлены. Они еще не сутулились, не носили очки для чтения, не держались за поясницу после каждого «покопаться в машине».

Инна посмотрела на щенка. Посмотрела на женщину, которая ее привезла. И вдруг поняла: время — это круг. Но по кругу можно идти в обе стороны. Можно бежать вперед, можно возвращаться назад. Но нельзя стоять на месте.

Она выдохнула. Разжала кулак. Ошейник мягко лег в карман.

— Леша, — сказала Инна. Голос дрогнул, но устоял. — Дай я посмотрю.

Муж улыбнулся шире и опустил коробку на пол.

Инна присела на корточки. Осторожно, как учил дедушка — «живое любит тишину», — отогнула картонный клапан. Щенок поднял голову. Шоколадные глаза встретились с ее глазами. Мокрый нос потянулся к пальцам. Маленький хвост дернулся раз, другой, третий — и застучал по картону часто-часто, как барабанная дробь.

Я тебя знаю, — сказала Инна без слов. Я помню, как ты пахнешь летом. Как ты вздыхаешь во сне. Как твои уши шевелятся, когда ты смотришь телевизор. Я помню, как ты старела. Как седела твоя морда. Как ты в последний раз лизнула мою руку. Я пришла.

Щенок лизнул ее палец. И Инна заплакала.

Впервые за двадцать три года — не сдерживаясь, не комкая слезы в подушку по ночам. Она плакала на полу собственного двора, держа в ладонях маленькое теплое существо, которое еще не знало, что его ждет.

— Ты чего? — испугался муж.

— Счастливая, — сказала Инна сквозь слезы. — Я просто очень счастливая.

Она не знала, изменит ли это что-то. Не знала, будет ли Грина жить дольше или умрет раньше. Не знала, имеет ли право брать в руки чужую судьбу и переставлять ее, как фигуру на шахматной доске.

Она знала только одно. Если время — круг, то этот круг надо пройти до конца. Ради каждого мокрого носа. Ради каждой шерстинки. Ради каждой секунды, которую она не успела додать. Щенок зевнул и свернулся клубком у нее на коленях.

— Грина, — прошептала Инна.

И время снова сложилось пополам. Она очнулась на той же кровати. В той же квартире. С теми же выцветшими обоями. В руке — пусто. Инна рывком села, похлопала себя по карманам. Ошейник был на месте — старый, потертый, с кривой буквой «Р». Но на коже пальца, там, где щенок лизнул ее в прошлом, осталось крошечное влажное пятно. Или ей показалось. Или нет.

За окном шумели машины. Сосед сверху начал сверлить — понедельник, ремонт. Линолеум в прихожей был исцарапан, обои отклеены. Инна сидела и смотрела на свою руку.

— Я вернусь, — сказала она тихо. — Ты только жди.

Ошейник в ее ладони дрогнул. Будто кто-то — мокрый нос, теплая шерсть, преданное сердце — ткнулся в ткань с той стороны времени. Я жду, — ответила тишина.