Инна Баринова – Хроника "Белый клевер" (страница 3)

2011 год. Конец мая. Дача в Астрахани. Она узнала это место по запаху цветущей сирени и прошлогодней листвы. Солнце било в лицо — низкое, утреннее, еще не злое. В палисаднике набухали пионы. Инна стояла посреди огорода в легком платье, которого никогда раньше не видела. Лямка сползла с плеча. Ноги босые, в пыли. Рядом — ведро с рассадой.

— Не туда смотришь, — раздался голос за спиной.

Она обернулась. Дедушка стоял в двух шагах. В руках — тяпка, на плечах — старая клетчатая рубашка, выцветшая до серости. Лицо темное от загара, морщины собрались у глаз, как лучи. Он смотрел на нее спокойно и внимательно.

— Перец любит, чтобы его спрашивали, — сказал дедушка. — А ты стоишь молча, как перед покойником. Он и не растет.

Инна открыла рот. Голос застрял где-то между горлом и сердцем.

— Я… я не знала, что перцы надо спрашивать.

— Все надо спрашивать. Овощи, деревья, землю. Даже сорняки, если хочешь, чтобы ушли по-хорошему. — Он опустил тяпку и присел на корточки, разминая в пальцах комок земли. — Смотри.

Он взял рассаду — хилую, с поникшими листьями — и осторожно, двумя пальцами, расправил стебель.

— Ты не командуй, — сказал он растению. — Ты проси. Земля не рабыня, она помощница. Скажи ей: давай вместе. Она и даст.

Инна смотрела на его руки. Крупные, грубые, с узловатыми суставами — они двигались с почти ювелирной нежностью. Те самые руки, которые строили дом, чинили крышу, таскали мешки с картошкой. И которые в последний раз она держала в больнице — бледные, бессильные, опутанные капельницами.

— Дедуш, — сказала Инна.

Голос дрогнул.

— М?

— А ты веришь… ну, что можно исправить что-то, что уже случилось?

Дедушка не поднял головы. Продолжал возиться с рассадой, приминая землю вокруг стебля.

— Исправить, — повторил он. — Это ты про огрехи? Перекопал не там, семена перепутал?

— Нет. Про другое. Про… — она запнулась. — Про людей. Про время.

Дедушка помолчал. Потом взял другое растение, осмотрел корни, покачал головой.

— Время, — сказал он. — Время — это та же земля. Если не вовремя посеешь, урожая не жди. А пересадить дерево, когда оно уже принялось — только загубишь.

— А если дерево болеет? Если оно погибает, а ты знаешь, где та лунка, в которой оно выросло здоровым?

Дедушка поднял глаза. Они были светлые, выцветшие до голубизны, как весеннее небо. Инна смотрела в них и видела то, чего не замечала раньше: в их глубине жила печаль. Тихо, без жалоб, без вопросов.

— Ты про что, Инна? — спросил он.

Она вздрогнула. Он назвал ее по имени. Не внучка, не дочка сына, не «ты». Инна.

— Я просто… думаю.

— Думай. — Он вернулся к рассаде. — Думать полезно. Только не путай мысли с тоской. Тоска — она как сорняк. Если не вырвать с корнем, всё поле заглушит.

— А как отличить?

Дедушка усмехнулся.

— Тоска просит оглянуться. Мысль просит наклониться и сделать. — Он похлопал ладонью по земле. — Вот. Сажай. Узнаешь разницу.

Инна опустилась на колени рядом с ним. Земля была прохладной, влажной, пахла дождем и червями. Инна взяла в руки стебелек — тонкий, беззащитный — и осторожно опустила корни в лунку.

— Так?

— Жидко, — сказал дедушка. — Земли добавь. Не жалей. Корень должен чувствовать дом.

Инна присыпала корни, прижала ладонями. Земля мягко подалась.

— А теперь попроси, — напомнил дедушка.

— О чем?

— Не важно. О чем хочешь. Он услышит.

Инна посмотрела на перчик. Хилый, зеленый, с парой бледных листочков. Ему было холодно и страшно в этом огромном огороде, среди сорняков и жуков.

— Расти, — шепнула она. — Пожалуйста.

И ей показалось, что стебелек чуть распрямился.

Дедушка кивнул.

— Видишь? Он тебя услышал. — Он поднялся, отряхивая колени. — Теперь поливай и не дергай. Лишняя забота хуже, чем недозабота.

Инна сидела на корточках, перепачканная землей, и смотрела на свою рассаду. Дедушка стоял рядом, опираясь на тяпку, и молчал. Его тишина обволакивала, как теплый плед.

— Дедуш, — сказала Инна. — А ты когда-нибудь жалел, что не сказал кому-то важные слова?

— Жалел.

— Почему не сказал?

Он долго молчал. Потом посмотрел куда-то вдаль, за забор, где над соснами поднималось солнце.

— Думал, успею. — Пауза. — Не успел.

Инна прикусила губу.

— А если бы у тебя был шанс вернуться и сказать?

Дедушка перевел взгляд на нее.

— Вернуться, — повторил он. — Ты все про возвращение. Кто тебя надоумил?

— Никто. Я сама.

— Сама, значит. — Он помолчал. — Скажи-ка мне, Инна. Вот ты сейчас здесь, со мной, перцы сажаешь. А дома у тебя кто? Муж? Дети? Собака?

Инна замерла.

— Собака, — сказала она. — Была. Грина.

— Была, — повторил дедушка. — А теперь нет?

— Теперь… есть. Снова.

Он смотрел на нее долго, не мигая. Инне казалось, что он видит ее насквозь не ту двадцатилетнюю девушку в легком платье, стоящую босыми ногами в пыли, а ту, другую. Тридцатисемилетнюю. С ошейником в кармане.

— Чудес не бывает, — сказал дедушка. — Но бывают люди, которым чудеса случаются. Потому что они не ждут, а делают.

Инна молчала.

— Ты только не надорвись, — добавил он. — Всех не спасешь. Земля большая, а руки у тебя одни.

Он развернулся и пошел к сараю. Широкая спина, клетчатая рубашка, чуть заметная хромота на левую ногу — еще с войны, о которой он никогда не рассказывал.

— Дедуш! — крикнула Инна.

Он остановился.

— А ты? Тебя можно спасти?

Он не обернулся.