Ingvar Ninson – Красная книга (страница 21)
Нинсон посмотрел на узоры. На колдовские печати. И увидел твёрдую стену, сложенную из больших, плохо пригнанных камней.
– Значит, выбрал стену. На ней рисуешь портал. Мысленно, Ингвар, мысленно. Это я сейчас нарисовала для примера.
– Надо в точности всё запомнить? – подивился Ингвар. – Рисунок же громадный…
– Нет. Запоминать ничего не надо. Потом сделаешь свой. Он разный у каждого колдуна. Кому-то проще представлять обычную дверь. Чтобы не отвлекаться на вычурности. Чаще всего какую-то определённую. Значимую для конкретно этого колдуна. Он знает этот образ, любит его, носит с собой. Хранит в сердце. Дверь в школу, в кабинет, в храм. Есть разные подходы. Один – максимальная простота. Обычная прямоугольная дверь либо арка, проход. Но обязательно заполненный чем-то. Занавеской, плетёнкой, светом, дымом.
– Дымом.
– Кто-то использует противоположный подход. Это должна быть такая дверь – всем дверям дверь. Чтобы сразу настраиваться – ну всё, мол, надо собраться, сейчас будет проход сквозь четвёртую стену и привет автору, написанный между строк.
– Пишем на полях Мактуба… – задумчиво произнёс Ингвар забытую когда-то фразу.
– Хорошо сказано. Так или иначе, кто-то предпочитает использовать крышку люка от подземелья. Или лестницу наверх. Или двустворчатые двери, покрытые резными драконами.
– А я?
– Не знаю, говорю же.
– Но не вот эта вот геометрия? – Нинсон презрительно скривился, указав на стену, густо усеянную письменами, с нефункциональной круглой дверью.
– Ты хочешь, чтобы я предположила, исходя из того недолгого периода ученичества у легендарного колдуна, которым ты всегда себя считал? Что ж, изволь. Думаю, это должна быть огромная волосатая инь, в которую колдун протискивается, аккуратно сложив вещи у входа и натеревшись массажным маслом.
– С красным фонариком над двумя створками? Кругленьким таким? Да, я тоже так и увидел этот вход в иной мир. Или там… во внутренний мир. Как правильно?
Тульпа хихикнула, совсем как обычная девочка.
Глава 15
Лалангамена – Дерево Сейда
Ингвара посещали видения.
Он барахтался и выплывал из потоков прохладного эля, который затопил всю округу. Спорил с Эшером о том, что лучше: забродивший морс или «Мохнатый шмель»? Мутные воспоминания вчерашней ночи венчались довольным лицом Эшера, настойчиво уговаривающего испить целебного зелья. Ингвар пил.
Зелье оказывалось то киселём с запахом сырых грибов.
То тепловатой болотной водицей с привкусом влажного мха.
То горячей и перчёной кровью, похожей на человеческую.
Ингвар решил, что Эшер остался им недоволен и собирается похоронить. Недалеко от лагеря воины выкопали неглубокую, но широкую могилу. Великан уполз в лес. А когда воины Рутерсварда попробовали вернуть его, распугал наёмников, выкрикивая руны.
Жуки опасливо поглядывали на Эшера.
Тот успокаивающе кивал – не бойтесь, блефует. И Нинсона снова аккуратно перенесли к свежей могиле. Что-то объясняли. Но это было бесполезно. Человеческую речь Нинсон больше не понимал.
Укоризненно мотал головой Уголёк. Последний раз Ингвар видел его на полянке. Призрак фамильяра сдуло ветром, который размазал лисички по стволам деревьев, расшвырял факелы по поляне, а Эшера макнул в соль, как варёное яичко.
Уголёк раздался и, оставаясь в обличье кота, размерами уже больше походил на рысь. Фамильяр едва шевелился. Огромная мохнатая лапа словно сама по себе медленно намывала острые иголки усов. Чёрная шерсть, клубящаяся как облако сажи, почти не отражала солнечный свет. Уголёк посматривал на Нинсона горящими янтарными глазами. Не то с презрением, не то с осоловевшей ленцой сытого кота.
Ингвара не похоронили. Для него приготовили ванну. Дно ямы застелили шкурой громадного морского гада. Налили холодную воду из вёдер и горячую из котлов. Эшер разбил яйцо, исписанное рунами. Плеснул пахнущего щёлоком отвара из серебряного кувшина. Насыпал сушёного сильфума, который плавал зелёной ряской.
Ингвара опустили в воду.
Великан блаженно улыбался, потому что испытания остались позади.
К тому же, Эшер сказал, что с ранами можно не осторожничать. У него в избытке отваров и мазей, которые быстро исцелят тело. Запретил трогать запечатанное плечо. Сказал, что позже проведёт операцию, вычистит рану и покажет Ингвару, что там с рукой. Он не особенно волновался и говорил о том, что хороший колдун сможет себя излечить даже слабыми рунами.
Сами руны, конечно, не могли быть ни сильными, ни слабыми.
Просто колдун был предрасположен к какой-то руне. Её броски выходили самыми чёткими, а эффекты самыми впечатляющими. Такая руна называлась коренной. Изредка у тех, чьи имена в Мактубе начинались с заглавной буквы, могло быть и несколько коренных рун, но обычно только одна.
Руны, которые колдун мог наполнить оргоном и метнуть так, чтобы они отпечатались в Мактубе, назывались по-разному: рабочими, доступными, поддавшимися, взятыми, основными, стволовыми и так далее. Колдуны обожали выдумывать новые слова. Раз в сто лет рождался новый легендарный колдун-исследователь, который собирался переиначить понимание устройства Лалангамены.
Часто этот подвиг ограничивался перетряхиванием терминологии. Каждое из прижившихся названий было по-своему метким.
Ингвар, мыслящий образами, представлял себе Сейд как дерево. И потому ему казалось логичным, что после «корневой» руны шли «стволовые».
Большинство колдунов могли пользоваться лишь третью Сейда. Часть рун была им недоступна или доступна символически. Например, раз в год, предпринимая ежедневные попытки, тратя на это все силы и весь оргон, практически занимаясь только этим – удавалось сдвинуть колдовским усилием руны Тива гусиное пёрышко.
Колдовство? Бесспорно!
Но если раз в год – то это слабая руна.
Ингвар называл их «листовые». В его воображении слабые руны были кроной, обрамлявшей Сейд.
У колдуна имелась одна корневая, несколько стволовых, а остальные были листиками, обрамлением, которое почти не удавалось наполнить оргоном. Это не имело отношения к тому, что записывалось в Мактуб. Только к личной силе. Значения не были абсолютными. Стволовая руна сильного колдуна могла быть сильнее корневой руны слабого. Листик легендарного колдуна мог начисто перешибить ствол ученического Сейда.
Гальдра всё это не касалось – он не поддавался классификации.
Во-первых, изучать его могли только те, кто хоть немного способен галдеть.
Во-вторых, колдуны, которым был подвластен Гальдр, не особенно стремились что-либо объяснять. Разве что ученикам. И даже тогда редко прибегали к наукообразным выкладкам и таблицам.
В-третьих, это было попросту вредно. Рациональный подход был столь же опасен для Гальдра, сколь и для романтической любви. Отсутствие объяснений было его сильной, а не слабой стороной.
Когда мир станет слишком объяснён и понятен, оргон Лалангамены обмелеет. Вместо колдовства останутся смыслы.
А кому они будут нужны без колдовства?
И потому объяснить мир старались лишь дураки да умные.
Мудрецы и колдуны старались понять его, не растеряв главного.
Устройство разрезанной зверушки куда как нагляднее, спору нет.
Да только штука в том, что играть с ней не очень-то весело.
По словам Эшера, слабыми рунами Таро Тайрэна были руны Макоши. Это означало, что, несмотря на то, что солёные руны Седьмого Лоа позволили Ингвару задержать дыхание на добрых шесть минут и разобраться с поиском тропки, пресноводные руны Восьмой Лоа будут даваться гораздо сложнее. У Таро всегда возникали сложности с тем, чтобы закрыть рану с помощью Берк или применить прозрачную Лагу.
Неудивительно.
Он не мог жить по заветам Великого Восьмеричного Пути, по которому нужно было жить, чтобы владеть рунами Макоши. Во всяком случае, сама Макош неоднократно повторяла такое.
Эшер предупредил, что не нужно обращать внимания на записи легендарного колдуна. Таро Тайрэн много и вдохновенно врал, даже тогда, когда это не было нужно. Что уж говорить о тех случаях, когда это имело практическую пользу.
Хитрый колдун не хотел, чтобы кто-то знал о его возможностях. И вполне мог специально распускать слухи о собственной слабости в рунах Макоши. Тогда от него бы меньше ожидали, что он сможет отвести от себя внимательный взгляд или исцелиться.
С той же целью Таро Тайрэн распускал слухи о том, что у него чуть ли не дюжина корневых рун. О своём всемогуществе.
Эшер рассказывал, что много раз слышал, как Таро Тайрэн объяснял почитателям, что Урус и Соул он использовал так часто, что теперь просто всегда силён и удачлив, не прикладывая к тому никаких дополнительных усилий.
Женщины падают в его объятия, умоляя сразу же заделать им детей. И никакие амулеты, ни эти смешные металлические кругляшки на лбу, ни многочисленные бусы от сглаза, ничто не уберегает их – лапушек – от его метко брошенной Алгс. Таро говаривал, что против его Алгс не сработают и металлические трусы.
Феху легендарного колдуна была столь могущественна, что фамильяры, призванные Тайрэном, не рассыпались в прах через минуту, не истаивали облаком. А долго и счастливо жили в лесу, как обычные звери. Только смышлёные и наделённые своеобразным чувством юмора.
Тайрэн практически не пользовался руками – вещи сами летали по его взгляду, подброшенные руной Тива. Ни их вес, ни их размер не имели никакого значения. Его Тива была столь сильна, что не искажалась металлом. Он мог управлять живыми доспехами, быть пилотом любой, даже самой тяжёлой, машины первых людей.