Ingvar Ninson – Красная книга (страница 23)

– Придумывай какую хочешь дверь и какой хочешь момент для дёрганья.

Тульпа так решительно подошла к нарисованной створке, будто и в самом деле собиралась её открыть. Но только лихо выбросила стилет-жезл и прочертила три линии. Руна Феху появилась в правой нижней части двери. Не будучи вполне удовлетворена своей работой, Тульпа ещё раз кольнула Сейд. И рядом с руной возникла точка.

– Ладно, – сказал Ингвар. – Займусь потом. Я тут вот что подумал: а как же это?

Он показал женщине правую ладонь. А потом с торжествующим видом повернул кисть тыльной стороной, чтобы предъявить ей татуированные пальцы. Тульпа даже подалась вперёд. Будто никогда прежде не видела инсигний. Пальцы были черны от грязи и покрыты коркой засохшей крови, так что женщина всё равно не могла разобрать знаки.

Начал Нинсон, как и положено, с тыльной стороны ладони. Будь он колдуном, там стоял бы стигм, его личная колдовская печать.

– Пусто.

Фаланги большого пальца тоже чисты – Ингвар не имел сигнума.

– Пусто.

Инсигнию для указательного пальца он тоже не заслужил.

– Пусто.

А вот две фаланги среднего пальца были отмечены.

– Вальнут. Я сдал общий экзамен. Как все. А вот трикветр. Закончил университет. Такое уж не каждому, знаешь ли, дано.

– Уж не каждому, да, – продолжала соглашаться Тульпа.

На первой, основной фаланге безымянного пальца были выведены три одинаковых колечка.

– Видишь? – Нинсон поочерёдно потыкал в каждое. – Это я был помолвлен, потом женат, потом разведён. А вот вторая пока чистенькая. Ещё раз женюсь попозже. Кому-то повезёт.

– Ага, знатно подфартит, – скептически согласилась Тульпа.

Ингвар показал мизинец.

– А сюда я ещё что-нибудь набью. Не знаю пока, что именно. Наверное, милосердное всевидящее око Ишты, Десятой Лоа.

– Ну да, ну да. И скажи, что ты выбрал его не потому, что оно похоже на инь.

Знаки на мизинце каждый выбирал сам. Поэтому у Нинсона там пока было пусто. Он полагал, что когда-нибудь поставит туда недостающий символ. Глиф, что запечатает оргоновую пустоту. Ту, что всегда ощущалась неизбывной печалью.

От которой особенно тоскливо было осенью. Которая отравляла раннюю весну и так терпко чувствовалась летними вечерами. От которой, как говорят, могла излечить настоящая любовь, или настоящее призвание, или что угодно, главное – настоящее, корневое.

Но настоящего не было. Не было даже знака.

Лонека казалась чем-то настоящим…

Ингвар усмехнулся. Надо же. Уже и не вспомнить толком те ощущения. Лишь какие-то эпизоды. Фрагменты мозаики, стёклышки витража. Как стаскивал с неё жреческое лиловое платье.

Как хохотали. Как по красной от закатного солнца коже струилось красное вино, как они залили всё что можно в его тесной комнатке. И не единожды. И не только вином.

Как хохотали. Как он усадил её голой задницей на какие-то жертвенные подношения. Как они опрокинули десяток кубков, которые ещё долго грохотали по каменному полу.

Как хохотали. Какой поднялся грохот. Как они потом отмывали храм. Как дико, неистово хохотали и любили друг друга.

Ещё чреда интересных увлечений. Красивых лиц. Обложек книг, которым Великан запускал пальцы между страниц, слюнявил уголки, листал, листал, перелистывал.

Но ничего, что хотелось бы навсегда сохранить в коже и Мактубе.

Ингвар надеялся, что ещё поставит в ряд инсигний какой-то свой глиф, символ целостности. Символ того, что будет по-настоящему созвучно оргоновой мелодии его танджонов.

Нинсон в задумчивости тёр ладонь, счищая кровь и грязь.

Пока под стёртым слоем не обнаружился знак.

– Что это?

– Глиф, – спокойно сказала Тульпа.

На мизинец можно было поставить любой символ, в том числе и такой, который вовсе не использовался на Лалангамене. Определённая философия была и в том, чтобы ничего не наносить на мизинец. Кто-то считал это принятием – готовностью к любым поворотам, свободой манёвра для духа и сознания. А кто-то просто пережитком детства, неспособностью определиться, неготовностью взять судьбу в собственные руки.

И Нинсон как раз был из тех, кто к тридцати с лишним годам так и не знал ещё, кем хочет стать, когда вырастет. Мизинец его оставался чист. Кожа ждала. Странный значок. Похожий одновременно и на «Т», и на «Ь».

– Его не было.

– А теперь есть. Видел такой знак прежде?

– Нет. Наверное, нет. Может быть, в книге… или в храме Инка…

Храмы Инка, любителя и собирателя знаков, пестрели всевозможными значками, покрытые сверху донизу резьбой пиктограмм и символов.

Тульпа сказала:

– По виду инсигния довольно старая. Не такая старая, как остальные, но, во всяком случае, несколько месяцев ей уже определённо есть. Может быть, и несколько лет.

Женщина потерла ладонь Великана, счищая грязь с остальных инсигний, оттирая засохшую кровь, обнажая ссадины. Она делала это сильными движениями, без нежности и без жалости, с профессиональной аккуратностью, как делают массаж любви жрицы Ишты.

– Инсигнии, – сказала Тульпа. – Ну и что?

– А то, что ведь ясно, что я – это я. Моя прошлая жизнь не придумана. Откуда взялся этот глиф, я понятия не имею. Но остальные-то отметки мои. О жене, об учёбе. Я это не придумал. Это всё было!

– Просто маскировка. Выпачканные пальцы. Подумаешь, п-ф-ф. Да ты себе целое тело сумел раздобыть. И теперь думаешь впечатлить меня поддельными татуировками?

Мысль о подделке инсигний была такой кощунственной, что даже Нинсон, в бытность дельцом часто нарушавший законы, не сразу переварил её.

– Но книги лиц священны. Их же не подделать.

– С уровнем влияния великого колдуна, каким ты был в то время, ты мог хоть мемуары написать в книгу лиц. Тем более, если твоя булла только там. Если бы ты был дворянином, то пришлось бы лезть в бархатную книгу. Это уже сложнее. Разные ведомства. Если бы ты был ещё и колдун, то понадобилось бы лезть в книгу теней. А с тобой, простолюдином без герба и без колдовских способностей, всего-то делов.

– А сигнум?

– А что сигнум?

– У меня был сигнум? Я был сигнифером?

– Ты был легендарным колдуном. У тебя было всё, что нужно. Всё. И книга, и посох, и фамильяр, и скакун. Я не могу рассказать подробности обо всём этом. Сама знаю немного. А тебе и вовсе не надо, а то сболтнёшь лишнего, когда пятки прижгут.

Ингвар молча кивнул.

– Ты был сигнифером. Когда мы с тобой виделись, у тебя было несколько сигнумов. Что само по себе делало тебя легендой. Но это в другом теле, я же говорю. Про те сигнумы я ничего не скажу. А у этого тела нет никаких сигнумов. И не может быть. Это же тело сказочника. Откуда бы у тебя взялся сигнум? Как бы ты его получил?

– Я… не знаю… На всякий случай спросил… – смутился Ингвар.

– Ты выиграл в лотерею Кинка на играх? Один из дюжины ежегодных счастливчиков? Или выиграл аукцион Доли? Или ты принадлежишь к одной из богатейших семей этого мира? Или стал лучшим автором года? Чтобы стать лучшим автором, надо хотя бы одну книжку написать сначала, Ингвар. Так откуда у тебя может быть сигнум?

У него была книжка. Но он не стал говорить об этом Тульпе.

Или не было?

Получается, он только придумал, что у него была книжка?

Или, точнее, ему это внушил его… прародитель?

Кем ему приходится тот легендарный колдун?

Кем он приходится сам себе?

– Когда мы с тобой общались последний раз, ты ещё не знал точно, под какой личиной будет удобнее скрываться. Сигнум выдал бы тебя любому видящему. А так атраментовый рисунок не помешал бы, конечно. И заживало бы всё как на собаке, и оргон бы резвее тёк…

– Ты можешь рассказать мне про оргон? Почему его мало?