Ингрид Рохас Контрерас – Плод пьяного дерева (страница 4)

Мама кричала в телевизор:

– Вирхилио Барко 11 считает, что пудрит мозги этой стране, притворяясь дохлой мошкой, но я-то знаю, что он змея! Меня не обманешь! Не связан он с Пабло Эскобаром, как же! Я не вчера родилась!

Когда папа был дома, он тоже кричал в телевизор, только другое:

– Мы мыши или люди, черт меня дери?

Мне тоже хотелось кричать в телевизор, как кричали мама и папа, но надо было научиться делать это правильно. Я понимала, что быть мышью лучше, чем дохлой мошкой, а змеей – лучше, чем человеком, потому что мошек, притворяющихся мертвыми, легко раздавить, мыши слишком тихие, а людей можно поймать и арестовать, но змеи – змей все старались обходить стороной.

В последнее время мама все чаще кричала в телевизор из-за человека по имени Луис Карлос Галан 12. Галан баллотировался в президенты, и мама была его ярой сторонницей. Говорила, что будущее Колумбии наконец забрезжило на горизонте и вдобавок явилось в облике такого красавца. Я права, принцессы? Мы смотрели президентские дебаты в маминой спальне.

Петрона сидела на полу. У нее, кажется, не было своего мнения, и я порадовалась, потому что у меня его тоже не было. Я сказала маме, что Галан на вид ничем не отличается от остальных мужчин из телевизора, и та, изобразив, что плюется, ответила:

– Видишь? Вот что я думаю о том, что ты только что сказала.

Она стала жать на клавишу на пульте, пока голос Галана не зазвенел у нас в ушах, а потом закричала, пытаясь перекричать его, и спросила меня, неужто я слепая и не вижу, что все остальные политики по сравнению с Галаном – соляные столпы?

Я догадалась, что мама имела в виду соляной столп из Библии. Мы с Кассандрой ходили в католическую школу; раз в год к нам приезжал священник и рассказывал основные библейские сюжеты, но мы все равно знали Библию плохо. Я помнила, что какая-то женщина, спасаясь из горящего города, оглянулась через плечо, и в этот момент Бог превратил ее в соляной столп, но за что она была наказана, я не помнила, и не понимала, при чем тут политики. Впрочем, это было неважно. Мама всегда выражалась странно. Однажды она сказала: «Доверие – как вода в стакане: один раз прольешь и уже не соберешь». Можно подумать, она не слышала про швабры или круговорот воды в природе. Мне больше понравилось, что папа сказал, что колумбийские президенты все саладо, невезучие. Я тогда посмотрела на Петрону и улыбнулась, но та не ответила. Тогда я покрутила пальцем у виска и показала на маму. Петрона сжала губы, отвернулась и улыбнулась.

Мама интересовалась Галаном, а папа – войной. Когда он был дома, он вырезал заметки о гражданской войне из газет, подкручивал громкость телевизора, когда показывали новости, а после бежал к телефону, чтобы обсудить их с друзьями. «Слышал, что сейчас передавали?» Они обсуждали последний политический скандал, а потом вспоминали 1980-е – любимое папино десятилетие в колумбийской истории.

Так я сама заинтересовалась политикой. Мне хотелось однажды стать как папа. Мой папа был ходячей энциклопедией. Хвастался, что может назвать минимум треть колумбийских отрядов самообороны, а всего их было сто двадцать восемь: «Грязнолицые», «Черные орлы», «Кабаны», «Альфа 83», «Сверчки», «Отряд Магдалены», «Кровь», «Рэмбо»… Он также утверждал, что знает названия «отрядов смерти», вооруженных наркогруппировок («Смерть революционерам», «Смерть похитителям») и партизанских объединений (ФАРК, АНО), но специализировался именно на силах самообороны. Я очень старалась быть как папа, но, несмотря на все мои усилия, не могла понять даже простейшую вещь: в чем разница между партизанами и силами самообороны? Кто такие коммунисты? И против кого они все воюют?

Мама не стыдилась признаваться, что ничего не смыслит в политике.

– Взгляни на меня, – кричала она и подмигивала мне. – Я учусь политике. Видела, какие у Галана мышцы? Как они перекатываются под красной рубашкой? Я всему научусь, еще посмотришь.

Кассандра покачала головой, а мама продолжала:

– Ну красавчик же, правда? – Кассандра шикнула на нее, потому что перестала слышать, что Галан говорит, но мама не обратила на мою сестру внимания и крикнула, глядя в телевизор: – Галан, querido, научи меня любить!

На экране Галан яростно тряс кулаком и кричал в кучу микрофонов:

«Я признаю лишь одного врага – того, кто, пользуясь террористическими и насильственными методами, заставляет молчать, запугивает и убивает ярчайших героев нашей истории!»

Мама сдвинулась на краешек дивана.

– Правда, он был прекрасен, когда сказал «нашей истории»?

Кассандра закатила глаза.

Окна в маминой спальне были завешаны красно-черными плакатами Галана. Даже воздух в ее спальне казался красным, так как свет, попадая с улицы, сперва проходил через выстроившиеся в ряд лица Галана. Все они были повернуты вверх, все кричали, и волосы у всех были взъерошены. Я взглянула на Петрону – та складывала белые салфетки треугольничками – и увидела, как она вскинула правую бровь, отчего на лбу у нее образовалась складочка.

Я решила, что президентские дебаты слишком утомительны. Нырнула под плакат и прижалась лбом к окну.

Взглянула на пустой тротуар и стала смотреть, чем заняты соседи. Справа Ла Солтера поливала из шланга клумбу умирающих цветов. Слева малыши с ведерками делали куличики. По тротуару шел старик. Увидев меня, он остановился и оперся о трость. Только сейчас я понимаю, как символично это, должно быть, выглядело: девочка смотрит на улицу из-под плакатов с лицом Галана, огромным, ожесточенным, сулящим лучшее будущее.

Позже, когда мы остались в комнате одни, я рассказала Кассандре, как Петрона вскинула бровь во время речи Галана. Кассандра ответила, что один только этот жест ничего не значит, но, вероятно, Кассандра аполитична. Аполитичными называли тех, кому не нравился Галан; нам сказал об этом профессор Томас, классный руководитель Кассандры; он утверждал, что Галан может не нравиться только аполитичным и коматозникам. Когда мы сказали об этом маме (о том, что Петрона, должно быть, аполитична), та не стала спорить и объяснила, что Петроне не до политики из-за ее жизненных обстоятельств. Понизив голос, мама сказала, что от девочки, порекомендовавшей Петрону, узнала, что та обеспечивает семью. «Представьте – отвечать за всю семью в тринадцать-то лет!» Когда берешь на себя такую ответственность, абстрактные вещи вроде политики уже становятся неинтересны, объяснила она.

Кассандра кивнула. А я не знала, соглашаться или нет. Я лишь знала, что мне было жаль Петрону, и сказала Кассандре, что в наших интересах войти к ней в доверие, так как в ее распоряжении находятся конфеты, а еще она могла прикрыть нас, случись нам напортачить; кроме всего прочего, при желании она могла плюнуть нам в напитки или еду, а мы бы даже не узнали. Поэтому, когда мы с Кассандрой пошли играть в парк, мы взяли с собой Петрону. Думали, она будет играть с нами, но та сидела на качелях одна, ничего не делала и не говорила. Мы позвали ее строить с нами гору из песка, а она ответила, что дает отдых ногам; а когда мы сами устали и подошли к ней, чтобы поговорить, у нас ничего не вышло.

– Какой твой любимый цвет? – спросила Кассандра.

– Голубой.

Тишина, повисшая после этого единственного слова, была оглушающей.

– А мой – фиолетовый, – сказала я. – А что ты любишь смотреть по телику?

Обычно именно эти два вопроса задавали, когда хотели подружиться, но Петрона покраснела, глаза ее затуманились слезами, а потом застыли, кажется, от гнева. Я не знала, что делать, поэтому убежала и вскарабкалась на дерево; Кассандра присоединилась ко мне. Сидя высоко среди ветвей, мы смотрели на Петрону сверху вниз. Та вытерла лицо рукавом свитера. Шмыгнула носом. «Может, у Петроны не было телевизора?» – предположила Кассандра. Я пожала плечами.

Мы знали, каково это – чувствовать себя не такой, как все. Некоторые дети с нами не играли, потому что им не разрешали родители. Ходили слухи, что наша мама торговала тем самым. Кое-кто из родителей сказал: «Женщины не за счет ума выбираются из бедности, а за счет кое-чего другого». Мы пошли к маме и рассказали ей, что слышали, а она так рассердилась, что разоралась на весь парк, мол, ей не пришлось ничем торговать – ведь у нее «то самое» такое золотое, что мужчины падали к ее ногам прежде, чем ей приходило в голову запросить цену.

Кассандра знала, что это за «то самое», но мне не говорила и при этом так поджимала губы, что я и не спрашивала. Из-за этих слухов мы с Кассандрой всегда играли одни. Гонялись друг за дружкой вокруг качелей, играли в салки, строили замки в песочнице и топтали их ногами.

А других детей игнорировали, хотя те скакали совсем близко или сидели, сбившись в плотный кружок, и делали вид, что нас с Кассандрой рядом нет.

В Бояке 13 у нас был огород и коровы. Мои братья охотились на кроликов, а я готовила жаркое. Мами всех нас записала в школу, не давала ввязываться в истории, ферму держала в чистоте, а на столе всегда были свои овощи.

В Холмах, в Боготе, огорода не было и охотиться было не на кого. Еду покупали на рынке. Я разводила огонь прямо в доме и готовила. Мами сидела на нашем единственном стуле, пластиковом, и, закончив с готовкой, я заваривала листья эвкалипта, помогавшие ей от астмы. Но за детьми я присматривала плохо. Те кидались камнями и возвращались с кровавыми ранами в волосах. Приносили с улицы фингалы. Мами спрашивала, как я такое допускаю, как это ее дети под моим присмотром превращаются в шпану? Я старалась, чтобы они были чистыми.