Ингрид Карлберг – Альфред Нобель. Биография человека, который изменил мир (страница 44)

Тут Иммануил, насколько я вижу, делает ход конем. Он предлагает суду заслушать своего старого друга, инженера Блума. Блум болен, однако дает показания у себя на Лонгхольмене. Готовый к вопросам, он говорит именно то, что Иммануил хочет донести до суда. Откровенно пристрастный Блум утверждает, что несколько раз слышал, как господин Нобель строго наказывал своему сыну Эмилю прекратить эксперименты.

Я усмехаюсь. Не больно убедительное свидетельство – учитывая обстоятельства.

«Признает ли Нобель, что гремучее масло ядовито и самовозгорается?» – спрашивает не теряющий бдительности прокурор.

«Мне неизвестно, токсичен нитроглицерин или нет, но я сам держал его во рту, не ощущая потом плохого самочувствия, и до сих пор пока жив, – отвечает Иммануил. – К тому же у меня с 1854 года хранится в бутылке взрывчатое масло, и оно не загорелось».

Грустнее всего читать приложения, где приводятся слова родственников погибших. Кузнец Андерссон, потерявший жену, смиренно указывает, что, если даже вся наука на свете докажет, что взрыва быть не могло, остается непреложный факт: «Взрыв действительно произошел и причинил мне и другим значительные, невосполнимые потери». Кузнец требует возмещения за катафалк от Серафимовского лазарета, омовение тела и похоронные карточки. Кроме того, он хочет компенсации за испорченный комод красного дерева, позолоченный чайник, семь дюжин фарфоровых тарелок и две льняные простыни. И прочее. Всего 563 риксдалера.

Требования растут. Тюремное руководство требует возмещения за 260 разбитых окон в тюрьме Лонгхольмена. Вдова плотника хочет 600 риксдалеров, отцы Германа и Марии тоже: один – 175, другой – 250. Поврежденное пианино, пострадавшая серебряная посуда, уничтоженные плоды труда. Где-то на приложении Z я теряю нить. Записываю сумму возмещения убытков, которую мне удалось подсчитать: 4368 риксдалеров. Это соответствует арендной плате за квартиру в Хеленеборге в течение семи лет.

Но тут взгляд мой падает на письмо отца Херцмана, и сердце разрывается на части. Вот что пишет часовщик из Муталы, потерявший своего талантливого сына Карла Эрика 25 лет от роду:

«Благородный господин государственный фискал! В ответ на присланное мне отношение… могу сообщить, что я не прошу возмещения в связи с этим ужасным несчастьем и не требую никого призвать к ответственности, ибо моя глубочайшая скорбь такого свойства, что ничто земное не может ее возместить».

Прочитав оставшиеся документы, я могу сделать два вывода: 1) в январе 1865 года происходит нечто драматическое, из-за чего суд затягивается; 2) в течение всего процесса имя Альфреда Нобеля не упоминается ни разу, даже косвенно, хотя патент на его имя и идея производства принадлежит ему.

Похоже, Иммануил, чтобы спасти сына, сам бросился на амбразуру.

Один-единственный раз мне удается разглядеть тень Альфреда. Она появляется в неожиданной перепалке с отцом погибшей Марии Нурдквист. Во время чтения я, по крайней мере, радовалась, что Иммануил старается сдержать свое обещание заплатить. Парочка истцов заявляет, что они отказываются от своих требований, поскольку Нобель уже возместил их потери (в качестве «подарка», поскольку он не признает свою вину).

Однако отец 19-летней Марии Нурдквист к ним не относится. Его Нобелю не удалось задобрить подачками. Наконец терпению приходит конец. Официально это ответ Иммануила, но сердитое письмо написано явно Альфредом. Я узнаю его наклонные недописанные буквы, стремительность почерка. Взрыв ярости не делает ему чести. По поводу Нурдквиста сказано: он «отвечает мне неблагодарностью и, несмотря на мою добрую волю, проявленную по отношению к нему, преследует меня, обвиняя в бессердечности, и пытается предъявить мне почти что неограниченные материальные претензии».

Когда суд вынесет свое решение, по этому пункту все будет сказано четко. Нобель должен выплатить Нурдквисту все, что тот требует.

Люди по-прежнему могли выражать, в том числе публично, свое сочувствие в связи с горестями, выпавшими на долю Иммануила Нобеля. Однако не приходилось сомневаться: тех, кто желал бы сурово поставить на место семью экспериментаторов, оказалось гораздо больше. В адрес Нобелей поступали письма с угрозами. Однажды на Иммануила напали и столкнули с лестницы.

Семью не покидала тревога: переживет ли эту лихую пору триумф Альфреда, его новое изобретение?

Людвиг, оставшийся в Петербурге, страдал и мучился. Как и другие братья, он сильно тревожился за здоровье родителей, в первую очередь – как переживет случившееся Андриетта. Да тут еще и финансовая сторона дела. Они знали, что им не удастся перевести дух, даже если новое взрывчатое масло удастся запустить, несмотря на все ненавистнические нападки. Велик риск, что все заработанные деньги уйдут на выплату компенсации. Людвиг переживал, что мало чем может помочь. Он сам держится на честном слове, остался без денег и заказов. А керосиновые лампы Роберта по-прежнему не приносили доходов.

У Людвига родилась идея: когда буря уляжется, папе Иммануилу следует создать акционерное общество, «ибо тогда средства не будут утекать»¹³.

Кстати, общественное мнение не было однозначно негативным. Среди горняков и строителей железных дорог многие считали, что было бы катастрофой, если бы несчастье в Хеленеборге положило конец использованию нитроглицерина. Капсюль-детонатор Альфреда они считали гениальным. Благодаря изобретению Нобеля взрывать горные породы стало в два раза быстрее, чем с обычным порохом. Порох вообще не шел ни в какое сравнение с нитроглицерином. Разница во взрывном эффекте была «как попасть под велосипед или под колеса скорого поезда», – писал Джордж Браун в своей книге Exposives. History with a Bang, вышедшей в 2010 году¹⁴. Заказы по-прежнему текли рекой.

Решающий поворот в развитии событий произошел уже в октябре 1864-го. Государственное управление железных дорог приняло решение, несмотря на несчастный случай в Хеленеборге, использовать изобретение Альфреда Нобеля при прокладке длинного железнодорожного тоннеля под Сёдермальмом, которая как раз началась. Этому примеру последовали и другие. В затянувшихся взрывных работах у Тюскбагарберген в районе Эстермальм уже почти полностью перешли на взрывчатую смесь Нобеля. Один из инженеров, руководивших работами, опубликовал в газете Post– och Inrikes Tidningar[26] статью, прославлявшую выдающиеся качества нитроглицерина. Правда, верны слухи, что у рабочих могли случаться головные боли. Однако с этим можно было справиться, говорилось в статье.

Иммануил и Альфред согласились с аргументами Людвига и, решив действовать вопреки обстоятельствам, начали готовить почву для создания акционерного общества. Средства следовало привлечь извне, это было ясно с самого начала. Поначалу Иммануил собирался предложить основателю Aftonbladet Ларсу Юхану Хиерте, владевшему стеариновой фабрикой на Лонгхольмене, стать – за небольшую сумму – владельцем половины акций. Альфреду удалось отговорить его от такой безумной, по его мнению, щедрости. Сам он сделал ставку на другое заинтересованное лицо – капитана Карла Веннерстрёма, который летом руководил опытами со взрывчаткой в Уппланде. К тому же в августе Альфред Нобель отправил капитана в Норвегию по тому же делу, в надежде обеспечить себе и норвежский патент¹⁵.

Капитан Веннерстрём обитал на Лонгхольмене, напротив Нобелей, по другую сторону пролива. Он организовал в тюрьме небольшую мастерскую, где около 300 заключенных шили одежду и обувь, а также выполняли плотницкие работы. Сейчас Веннерстрём как раз искал себе новое дело, и взрывчатая смесь его очень интересовала. Однако фирма нуждалась в более крупных инвесторах. Брат Андриетты Людвиг Альсель, не раз выручавший их, когда деньги заканчивались, таким капиталом не обладал. Однако сестра Иммануила, Бетти Эльде, во время сбора пожертвований познакомилась с кузиной одного из самых богатых людей Стокгольма, так называемого Кунгсхольмского короля Вильхельма Смитта. Именно на его пивоварне несколькими годами ранее работал подмастерьем Роберт Нобель.

Кузину Кунгсхольмского короля, подругу Бетти, звали Хульда Сульман, и была она замужем за главным редактором Aftonbladet Августом Сульманом. В данном контексте этот факт заслуживает упоминания. Дело в том, что через несколько лет у Августа и Хульды родится сын, которого они назовут Рагнаром. Этот самый Рагнар Сульман в возрасте 23 лет начнет работать у постаревшего и разбогатевшего Альфреда Нобеля. Юный Рагнар стал тем человеком, которому после смерти Альфреда в 1896 году выпала неблагодарная миссия: в качестве душеприказчика исполнить последнюю волю покойного – учредить Нобелевскую премию.

Совершенно очевидно, что именно Хульда Сульман и сестра Иммануила Бетти смогли заинтересовать Вильхельма Смитта инвестициями в такое сомнительное дело, как нитроглицерин. Будучи одним из крупнейших шведских венчурных инвесторов того времени, он пользовался в Стокгольме славой странной личности. Смитт, владевший половиной Кунгсхольмена, был только что назначен генеральным консулом Аргентины в Стокгольме. В остальном же он посвящал немало времени своему главному увлечению: грибам. Цветной плакат Смитта, «Наиболее распространенные съедобные и ядовитые грибы Скандинавии», раскупался в книжных магазинах в 1864 году как горячие пирожки.