Ингрид Карлберг – Альфред Нобель. Биография человека, который изменил мир (страница 119)

Яльмар решил, что интерес Альфреда к газетам объяснялся желанием влиять на общественное мнение по вопросу об обороне, чтобы тем самым обеспечить Бофорс заказами. Дядя заверил племянника, что тот ошибается. «Газета в моих руках скорее станет оппозицией. У меня есть такая странная особенность никогда не принимать во внимание мои личные интересы. Моя позиция как владельца газеты была бы следующей: противодействовать вооружению и прочим пережиткам Средневековья, но, если это все же будет иметь место, призывать к тому, чтобы оружие производилось внутри страны», – писал Альфред. Он подчеркивал, что если и существует отрасль промышленности, которая должна быть полностью независимой от остального мира, то это именно оборона.

Чтобы Яльмар не понял его превратно, он кратко изложил свой план: «Почему мне нужна газета, просто для того, чтобы вложить в голову редакции весьма либеральные тенденции. Старых обид предостаточно, ни к чему вспоминать о них в стране, где население на 500 % разумнее руководства государства»⁶³.

Новые чувства Альфреда Нобеля к Швеции включали в себя и литературу. На его день рождения в октябре 1895 года Ингеборг снова послала ему книгу шведского автора, очень кстати родом из провинции Вермланд, ставшей ныне его домом. «Знаком ли ты с Сельмой Лагерлёф?» – спрашивал Альфред у Яльмара в письме, написанном вскоре после этого. «Ингеборг послала мне ее “Сагу о Йёсте Берлинге”. Прочти ее: книга весьма оригинальная, и, хотя развитие событий в ней еще менее логично, чем оно бывает в природе, стиль отличается шармом, который не может не вызывать восторга»⁶⁴.

Нобелевская премия Сельме Лагерлёф в 1909 году наряду с премией норвежцу Бьёрнстерне Бьёрнсону в 1903-м – те немногие среди Нобелевских премий, относительно которых мы можем быть уверены: Альфред лично поддержал бы такой выбор. Дебютный роман Сельмы Лагерлёф он прочел в Париже, где заметный интерес к скандинавским писателям и драматургам быстро пошел на спад. Французская культурная элита, не чуждая ксенофобии, дистанцировалась от всей иностранной литературы, наводнившей книжный рынок. В частности, скандинавские новинки стали восприниматься как чуждые и даже вредные.

В Париж вернулся Август Стриндберг. После успешной премьеры в 1893 году «Фрёкен Юлии», он получил также восторженные рецензии парижских газет на пьесу «Отец» в конце 1894-го. Большинство критиков благожелательно приняли и его роман о разводе «Исповедь безумца», вышедший в оригинальной версии на французском языке (Le plaidoyer d’un fou) в январе 1895 года. Однако в то же время это скандальное произведение Стриндберга способствовало и распространению среди французов скепсиса по отношению к скандинавским писателям. «Это просто чудовищно», – писала Берта фон Зутнер Альфреду Нобелю, прочитав роман⁶⁵.

Альфред приобрел Le plaidoyer d’un fou, но никак не комментировал.

В 1895 году больной и обнищавший Август Стриндберг ушел с головой в совершенно новую для себя область: науку. От его пансиона на Монпарнасе было совсем не далеко до Сорбонны, где ему удалось получить доступ в лабораторию (и где он, вероятно, сталкивался в коридорах с Марией Кюри). Однако дикие эксперименты Стриндберга заинтересовали скорее оккультистов, чем ученых. Похоже, он вознамерился потрясти основы наук, добавив в них влияние высших сил. Это были мысли, вполне уместные в тогдашнем Париже, где царила неоромантическая атмосфера рубежа веков. Наука не может объяснить все, а тем более управлять миром, так рассуждало все больше людей. Ведь она упускает из виду духовные и нравственные аспекты бытия.

В книге «Мария Кюри» писательница Сьюзан Куинн упоминает две примечательные инициативы, обе из которых увидели свет во Франции в 1895 году. Франко-венгерский писатель Макс Нордау[59] в своей книге «Вырождение» предупреждает о том, что за технический прогресс человечеству придется заплатить высокую цену. Он считал, что, если развитие будет продолжаться с такой же скоростью, прогноз на будущее печален. Людям конца ХХ века придется жить в нервической обстановке многомиллионных городов, где все постоянно говорят по телефону и «проводят половину времени в купе железнодорожных вагонов или самолетах». По мнению Макса Нордау, человечество уже сейчас должно сопротивляться – покинуть города, разрушить железные дороги, запретить частные телефоны и дать отдых нервам.

«Наука обанкротилась», – утверждал писатель Фердинанд Брюнетьер в другом нашумевшем произведении того же года. Он добился аудиенции папы римского и впоследствии использовал встречу, подводя итоги успехам науки за последнее столетие. «Физика и естественные науки обещали нам положить конец “мистерии”. Однако мало того, что им это не удалось, мы к тому же можем отчетливо видеть, что они никогда не смогут этого сделать. Они не в состоянии… задать те вопросы, которые что-либо значат: те, что касаются происхождения человека… его поведения и будущей судьбы», – писал Брюнетьер, который утверждал, что пора начать вновь прислушиваться к церкви и папе римскому⁶⁶.

Критики прогресса и противники науки получили поддержку и в Париже. Желающих потрясти основы нашлось немало. В октябрьском номере респектабельного журнала Mercure de France вышла одна из «научных» статей Августа Стриндберга. Писатель пытался доказать, будто на самом деле не существует никаких химических элементов и химических соединений, а качество – это единственное, чем различаются вещества. На первый взгляд статья Стриндберга производила серьезное впечатление. Она изобиловала химическими формулами и сложными терминами. Однако за всем этим скрывалась лишь ловкость рук. Символично, что была опубликована в тот же день, когда скончался величайший ученый Луи Пастер.

Альфред Нобель прочел статью Стриндберга и на полях внес правку в формулы. Его планы купить газету застопорились. Однако тот, кто хотел сдвинуть мир в сторону рационализма и прогресса, мог внести свою лепту разными способами. «Я предпочитаю использовать имеющиеся у меня средства для продвижения научных интересов в мировом масштабе», – писал Альфред в этот период в ответ на письма просителей⁶⁷.

27 ноября 1895 года Альфред Нобель снова попросил четверых друзей об услуге. Он написал новое завещание, которое им предстояло заверить. О старом он сожалел.

Друзья встретились в новых помещениях шведско-норвежского общества в центре Парижа на Шоссе-д’Антен, где в воздухе тяжело висел табачный дым, пропитав портьеры салона. Как и в прошлый раз, Альфред пригласил председателя общества Сигурда Эренборга, а также друга и коллегу-изобретателя оружейника и промышленника Торстена Нурденфельта. Двое других приглашенных были инженерами и занимались искусственным шелком. Роберт Стрельнерт работал на Альфреда в Сан-Ремо, а Леонард Васс был шведским химиком, живущим в Париже. Все, за исключением Нурденфельта, были на 20–30 лет моложе Альфреда Нобеля⁶⁸. Должно быть, Сигурд Эренборг поперхнулся обязательным в таких случаях пуншем. В прежнем завещании его компании выделялось не менее 20 млн крон в текущем денежном выражении. Теперь о компании даже не упоминалось.

В завещании перечислялись девятнадцать родственников и друзей. Тогда, в 1893 году, на них приходилась пятая часть состояния. Если принять для простоты, что распределение между ними было примерно одинаковым в обоих завещаниях, то ранее Альфред выделил не менее полумиллиона крон каждому из шести племянников (другие племянники не упоминались), что соответствует 35 млн крон на человека на сегодняшний день. В нынешнем завещании доли племянников стали несоизмеримо меньше. Альфред решил сократить их наследство на две трети. Все вместе они получили три процента его состояния, 1 млн крон (примерно 70 млн на сегодняшний день).

Кроме того, Альфред выделил племянникам больше, чем племянницам, которым по этому, последнему, завещанию полагались меньшие суммы, чем, к примеру, Софи Хесс. Почти столько же Альфред завещал Ольге Бёттгер, впавшей в меланхолию подруге Софи. Среди друзей упоминался лишь Аларик Лидбек – он получил столько же, сколько племянницы⁶⁹. Свидетелям Альфред заявил, что в прошлый раз выделил племянникам слишком много. «Я по сути своей социал-демократ, хотя и умеренный; в частности, я считаю большие унаследованные состояния несчастьем, которое содействует лишь апатии рода человеческого. Посему тот, кто располагает большим состоянием, не должен допускать, чтобы оно перешло к родственникам иначе как в очень небольшой части»⁷⁰.

Раздав примерно полтора миллиона крон, Альфред Нобель выделил остальную часть своего состояния, более 30 млн крон, на учреждение новой международной премии. Он пожелал, чтобы все его акции и недвижимость были проданы, а полученные доходы вложены «в надежные ценные бумаги». Проценты от них будут каждый год присуждаться в качестве награды «тем, кто в прошедшем году принес человечеству наибольшую пользу».

Опять «польза человечеству» и «благодетель человечества».

В этом завещании Альфред Нобель уделил основное внимание премии, исключив обходные пути в виде пожертвований учреждениям. Он написал, что процент от капитала должен быть разделен на пять равных частей для выдачи пяти ежегодных премий. Три естественно-научные премии надлежало вручать за важнейшие открытия в области физиологии или медицины, химии и физики. Кроме того, он пожелал учредить литературную премию «создателю наиболее выдающегося литературного произведения идеалистической направленности», не забыл также и деятельность ради дела мира.