Ингрид Карлберг – Альфред Нобель. Биография человека, который изменил мир (страница 105)

Только от самых близких людей Альфред не скрывал охватившую его панику. Горькая правда заключалась в том, что ему грозили два года тюремного заключения. Упоминалось слово «обыск». В любой момент полицейские могли явиться в Севран и в его парижский дом. Что они могли обнаружить? Альфред Нобель написал откровенное письмо другу Аларику Лидбеку в Стокгольм. У него имеются некоторые документы, которые могут оказаться щекотливыми, если попадут в руки полиции, например сообщение английского правительства о высылке ружей. Можно ли оставить их на сохранение Аларику?

Ближайшие дни Альфред посвятит тому, чтобы «ликвидировать все следы взрывчатых веществ и уничтожить… оружие, даже пушки для испытания динамита»¹⁶.

Когда военному министру Шарлю де Фрейсине с некоторым опозданием сообщили о вмешательстве в Севране, он постарался смягчить серьезность вменяемых Нобелю преступлений. Ничего странного, ведь он хорошо о них знал. Со своей стороны, он не видит в исследованиях Нобеля «никаких проблем», написал он в Министерство внутренних дел. Однако все это приобрело такие масштабы, отмечал Фрейсине, что шведу надлежит получить необходимые разрешения. Последнее звучало равносильно негласному приказу: «Замять дело». Требования для получения разрешения на производство в поместье Нобеля в Севране были в принципе невыполнимы¹⁷.

13 мая на динамитном заводе в Авильяне вспыхнул пожар. Двадцать три человека погибло, и на фоне всеобщего ажиотажа французская пресса пронюхала про историю в Севране. Новость о том, что французское правительство запретило производство бездымного пороха Нобеля, распространилась подобно пожару и в таком преувеличенном виде, что Альфреду пришлось попросить головной офис французской компании перестать пересылать ему все новые и новые статьи. Он и без того чувствовал себя отвратительно. Газетные репортеры – самые ужасные паразиты, пишет он позднее. «По сравнению с ними вши – просто благодать. <…> Если бы удалось найти средство для уничтожения этих двуногих возбудителей чумы, это стало бы великим благодеянием»¹⁸.

Имели место и ксенофобские нападки на Альфреда. «Относительно господина Нобеля, что это означает для нас? Швед… пруссак, баварец, мы не различаем чужаков, злоупотребляющих нашим гостеприимством!» – писал один из журналистов. Не помогло и то, что Поль Барб в длинной ответной статье пытался объяснить, что никакое производство взрывчатых веществ запретить нельзя, ибо его никогда не существовало»¹⁹.

Из-за простуды Альфреду пришлось провести несколько дней в постели на авеню Малакофф. С тоской смотрел он в окно, где лето и зелень все смелее вступали в свои права. Ему надо уехать за границу, бежать от всяческих «поношений» в прессе. Никто не желает слушать, даже те, кто прекрасно знает правду, как военный министр или директор государственного порохового завода в Севране. Альфред обратился к шведскому посланнику Карлу Левенхаупту, попросив его связаться с директором завода и призвать того ответить на обвинения в адрес Нобеля. Но директор отказался выступить публично. Военный министр дал понять, что не намерен вмешиваться в публичные дебаты.

Альфред мечтал унестись куда-нибудь далеко-далеко. Как только представится возможность, он уедет, «и тот, кто с удовольствием покажет Парижу спину, это я, – писал он Софи Хесс. – Многое предстает теперь совершенно иным в свете того, что случилось со мной здесь»²⁰.

В конце концов он отправился в дорогу, в путешествие, похоже, без определенной цели, сначала в Турин, потом в Вену, а далее, словно спасаясь от преследования, в Дрезден. Многообещающая весенняя зелень вскоре обернулась вполне осенней непогодой. В своей летней одежде Альфред сильно мерз, но назвал Дрезден своим любимым городом, таким прекрасным и гостеприимным тот ему показался. Здесь не было ни французских журналистов, ни жужжащих австрийских сплетниц. «Дрезден – это… маленькая беззвучная Венеция, где меня никто не знает и где я смог, наконец, оправиться от постигших меня невзгод», – писал он Софи.

Оттуда он отправился в Швецию, однако ему пришлось вернуться с полпути и мчаться в Лондон из-за следующего кризиса. «Речь идет о мошенничестве, невероятном по своей дерзости… которое причиняет мне массу страданий. Покой я обрету лишь в могиле, и кажется, не обрету даже там, ибо меня не покидает чувство, что меня похоронят заживо»²¹.

Долгое время Альфред испытывал нарастающую тревогу из-за попыток сэра Фредрика Абеля и Джеймса Девора запросить патент на собственный бездымный порох, который они назвали «кордит». Их «новый» продукт во многом являл собой прямой плагиат баллистита Альфреда. В этой истории ему чудилось нечто странное. Ведь они много лет очень дружески сотрудничали.

Поначалу он отмахивался от проблемы, считая, что их маневр обречен на неудачу. Однако он, как никто другой, знал все ловушки патентного права. Это постоянно тревожило его. Неужели он где-то оставил лазейку? В конце концов английские профессора дали понять, что впредь все деловое сотрудничество должно идти на их условиях. В отношениях царил ледяной холод.

Трудно сказать, какое точно «мошенничество» призвало Альфреда Нобеля в Лондон в июне 1890 года. Возможно, речь шла о первом, уже одобренном, патенте на кордит? Его британские «друзья» запатентовали в том числе и метод прессовки пороха в «нити» (cordes), а не в «макароны», как у Альфреда. Чушь собачья, решил Альфред. Или же речь идет о самом производстве, которое началось на заводе в Уолтем-Эбби. Кроме того, по словам Альфреда, британцы обвинили его в краже патента в США²².

Как бы то ни было, Альфреду Нобелю предстоял самый тяжелый, самый унизительный процесс о патенте, который растянется на долгих пять лет.

Ситуация привела Альфреда в состояние глубокой подавленности. Утешения он искал в научно-фантастическом романе американца Эдварда Беллами «Взгляд назад» (1888). Действие происходило в будущем, более чем через сто лет. «Прочти Беллами! – писал Альфред Эмануэлю в Санкт-Петербург. – Тогда ты увидишь, что в 2000 году нет ни денег, ни горестей, и все двуногие твари спят на ложе из роз»²³.

Однако Альфред Нобель был человеком закаленным. Он обладал почти сверхъестественной способностью подниматься снова и снова и находить опору под ногами, несмотря на все невзгоды и невероятные предательства. Само собой, этому немало способствовал тот факт, что он стал теперь одним из богатейших людей Европы. Кроме того, его сарказм служил ему эффективной броней, защищающей от мира. Но в глубине души наш герой был очень раним. И сильно переживал.

Складывая пазл из сотен тысяч кусочков, которые все вместе образуют жизнь Альфреда Нобеля, невозможно не заметить: двойной удар, который он получил весной и летом 1890 года, стал для него поворотным моментом. Не в том смысле, что он сорвался и сдался, напротив. Но, похоже, именно тогда он принял решение не откладывать ничего в долгий ящик. Никакой «золотой век», свободный от забот, никогда не наступит. Если он хочет достичь своей цели, нельзя терять присутствия духа из-за гнусных свар и политических интриг. Нет, он должен взять в свои руки власть над своим временем и своими деньгами, причем немедленно. Альфред мечтал что-то всерьез изменить, стать тем, о ком будут вспоминать как о человеке, принесшем пользу человечеству. Свое состояние и свой ум он решил посвятить науке.

Одной из его первых инициатив стало что-то вроде программного заявления. Это было письмо, написанное в июле 1890 года и адресованное другу и врачу, которого Альфред Нобель ранее пытался заинтересовать научным сотрудничеством в области исследования туберкулеза. Этого человека звали Аксель Винклер, он работал курортным врачом в Бадгастайне, к тому же был сыном одного из братьев Винклер, с которыми Альфред сотрудничал в Гамбурге двадцатью пятью годами ранее. Вот что писал ему Альфред Нобель:

Есть ли у Вас большой запас времени и прельщают ли Вас исследования чисто научной направленности в области физиологии или же медицины? Если да, то мы с Вами, возможно, могли бы создать небольшую «Ассоциацию». Сегодня медицина и химия настолько идут рука об руку, что медики и химики должны бы заниматься общими задачами. К этому следует добавить, что лично я очень интересуюсь физиологией и бактериологией, и надеюсь предложить кое-какие инновации, хотя и не являюсь профессионалом. <…> Я располагаю средствами, а в моих глазах деньги, помимо того, что необходимо для обеспечения независимого существования, имеют ценность лишь тогда, когда тратятся с пользой, облегчая труд исследователя²⁴.

Д-р Аксель Винклер и его жена обычно получали от Альфреда Нобеля дорогостоящие рождественские подарки. Должно быть, ему ужасно не хотелось разочаровывать того, кого он называл «благодетелем моим и моего отца». Однако он не считал себя достойным той масштабной научной задачи, которую замыслил Альфред Нобель. Правда, он окончил университет, но в бактериологии и физиологии вовсе не разбирался. Он мог бы помочь в сборе литературы, писал он в ответном письме, но не более того²⁵.

Тем временем Альфред отправился в Стокгольм, чтобы осуществить свои намерения относительно благотворительности из фонда, созданного из средств, доставшихся ему в наследство от матери, Андриетты. Он намеревался выделить 100 000 крон (6 млн на сегодняшний день): половину новой детской больнице Samariten и половину Каролинскому институту «для стипендий и помощи экспериментальному медицинскому или, вернее, физиологическому отделению, работой которого я сильно интересуюсь». В письме Роберту он объясняет почему. Надо вкладывать средства в физиологию, «ибо лучше предотвратить болезнь, чем лечить ее»²⁶.