Ингерсолл Локвуд – ПУТЕШЕСТВИЯ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАЛЕНЬКОГО БАРОНА ТРАМПА И ЕГО УДИВИТЕЛЬНОГО ПСА БУЛЬДЖЕРА (страница 2)

Но в этот миг Когилат подняла свои большие блестящие глаза и устремила их прямо в лицо молодого человека.

Сердце человеческое не выдержало бы такого.

Повелительным жестом отослав её свиту из шатра, он приблизился к ней с почтительным видом и сказал:

— Когилат, странная судьба послала тебя ко мне. Посланник великого Саладина поведал мне о твоей добродетели, твоём добронравии и твоём одарённом уме, который хранит в себе самые восхитительные образы и столь же полезные знания. Он сообщил мне, что ты ведёшь свой род напрямую от той знаменитой принцессы вашей земли, Шахерезады, что на протяжении тысячи и одной ночи так пленяла разум султана Индии игрой своего блестящего воображения, что он отказался от своего страшного замысла мести. Как думаешь, Когилат, сможешь ли ты забыть своего ложного бога и возлюбить лишь Единого Истинного?

— Да, мой господин, — прошептала кроткая Когилат. — Если такова будет воля моего господина.

Улыбка озарила красивое лицо моего юного предка. Ему бы хотелось встретить чуть больше сопротивления при обращении прекрасной неверной в истинную веру, но как он ни вглядывался в её прекрасное лицо — долго и пристально, ища хоть признака коварства, — он не увидел ничего.

— Хорошо, Когилат, — продолжил он. — А теперь ответь мне от чистого сердца: готова ли ты стать моей женой по обрядам христианской церкви и законам моей родной земли?

И снова прекрасная Когилат ответила:

— Да, мой господин. Если такова будет твоя воля.

На следующий день было объявлено перемирие. И в присутствии двух великих предводителей враждующих армий — Львиное Сердце и Саладина, каждого в окружении великолепной свиты, — моего юного предка и принцессу Когилат обвенчал королевский исповедник. «Рыцарь без рук» возвышался над толпой в своей сверкающей кольчуге подобно колонне из полированного серебра. Когда же он подошёл к своей черноокой невесте, зажав обручальное кольцо в губах, оба войска потрясли землю могучим ликующим кличем.

Саладин погладил бороду. Львиное Сердце осенил себя крестным знамением.

Не прошло и получаса, как вожди вернулись в свои лагеря, и война вновь принялась за своё ужасное дело разрушения.

Именно этому союзу моего прославленного предка, «Рыцаря без рук», с мусульманской девой я обязан тем почти восточным богатством фантазии, которым обладаю.

Глава II

Старый барон не уверен в точном месте моего рождения. Почему — станет ясно позже. Мои родители в то время путешествовали по Африке. Замечательное восхождение старого барона на Лунные горы. Чудесное спасение из непроницаемого тумана. Как это удалось. В стране мелодичных чихателей. Всё, что там случилось. Как король мелодичных чихателей с великой честью проводил моих родителей в свой дворец и как он с ними обходился.

Хотя в моей власти удовлетворить любопытство читателей относительно того, в какой именно части света я впервые увидел тьму (ибо родился я ночью), но что касается точного места моего появления на свет — увы, я могу лишь повторить слова отца, когда его спрашивали об этом.

— Сын мой, — говорил он, — даже будь я на смертном одре, я бы только и смог сказать, что ты родился либо в центре великого озера, либо на острове, либо на полуострове, либо на вершине очень высокой горы, как я тебе не раз объяснял.

Так что пусть пока, благосклонный читатель, тебе будет довольно знать: в час моего рождения мои родители путешествовали по Африке; мой отец только что совершил одно из чудеснейших восхождений в истории — а именно, поднялся на высочайшую вершину Лунных гор; проводники бросили его, когда он достиг особенно опасного участка; но он пошёл дальше без них и достиг вершины после нескольких дней ужасных лишений, страдая от голода и жажды — ибо у той атмосферы есть особенность: после определённой высоты мышцы лица и горла немеют, и несчастный путешественник погибает от голода или жажды, даже находясь в виду сочных плодов и прохладной прозрачной воды.

Воссоединившись с моей матерью (которая сопровождала его так высоко, как только могли ступать лучшие мулы), они двинулись, как им казалось, обратно в ту долину, откуда начали путь.

Тут их окутал непроницаемый туман, и вскоре они безнадёжно и беспомощно заблудились.

На третье утро туман стал ещё плотнее — сомкнулся вокруг, как саван, почти совсем погасив дневной свет.

Когда отец бродил ощупью, он наткнулся на двух вьючных животных, которые помогали ему на более лёгких участках подъёма. Те мирно пощипывали сладкие нежные кусты, росшие на склоне.

И тут отцу пришла идея. Рождённая тем отчаянием, которое заставляет человека долго и упорно думать, прежде чем лечь и умереть.

Он рассудил так: если позволить этим животным наедаться досыта всякий раз, как у них разыграется аппетит, они с радостью останутся здесь, особенно видя вокруг такие отличные пастбища и полное избавление от трудов. Но пусть они почувствуют голод — а лучше, как его острый зуб вонзится им в потроха, — и мысли их сразу вернутся к дому, к хозяевам, к кормушкам, и они не замедлят отправиться в ту деревню, где им положено быть.

С энергией отчаяния отец наспех завязал им морды куском парусины — так, чтобы они не могли ни пастись, ни пить, — и замер в ожидании, затаив дыхание, ибо слёзы и стоны моей бедной матери, силы которой быстро таяли, раздирали ему душу.

Через несколько часов животные поднялись на ноги и забеспокоились. Ещё через час голод их так усилился, что они делали отчаянные попытки поесть — отец легко понял это по рывкам верёвки, которую привязал к их уздечкам.

После четвёртого часа наступила долгая тишина: казалось, животные размышляли, какой путь избрать.

Настал пятый час.

Мать, обессилевшая и усталая, забылась сном на руках у отца. Вдруг верёвки натянулись. Отец нежно разбудил свою спутницу, шепнув несколько слов утешения.

Верёвки натянулись снова.

Родители поднялись на ноги, вглядываясь в густоту непроницаемого тумана, который скрывал их друг от друга.

Тсс! Животные снова двинулись. Внезапным порывом — словно их умы наконец разрешили задачу, мучившую их несколько часов, — звери с громким фырканьем повернули от того места, ломясь сквозь кустарник, и заставили моих родителей развернуться.

Очевидно, между выводами их ума или инстинкта царило полное согласие, ибо ни разу они не разошлись в стороны и не остановились, разве что когда отец их сдерживал.

И так мои дорогие родители были спасены!

Весь тот день и часть следующего они брели своим унылым путём. Наконец туман поднялся, и отец сразу понял: хоть животные и ведут их к человеческому жилью, это не та земля, откуда он вышел, начав свой путь к горной вершине.

Тропа стала настолько отчётливой, что отец снял с животных импровизированные намордники и позволил им утолить голод, что те и сделали с величайшим наслаждением. Мать так обессилела, что без сил опустилась на землю. Освежив её глотком родниковой воды и соком дикого винограда, отец наскоро приготовил ложе из мягкой листвы, на которое оба с радостью и бросились после долгого и утомительного перехода.

Они быстро погрузились в глубокий и сладостный сон. Сколько проспали на своём лиственном ложе — не знали.

Без сомнения, много долгих часов, ибо когда проснулись, голод уже грыз их желудки. Они бы тотчас принялись собирать плоды, если бы их уши внезапно не поразили самые необычайные звуки.

Они протёрли глаза, огляделись, взглянули друг на друга — решили, что это шутит какой-то весёлый обманщик из сновидений.

Но нет; они бодрствовали и полностью владели рассудком. Странные звуки послышались снова — на этот раз ближе и отчётливее.

Они то нарастали, то затихали, то вздымались, то угасали.

Звуки были отрывистыми, резкими — и в них слышалась странная музыка.

Всё ближе и ближе. Всё громче и громче.

— Дикие звери? — шёпотом спросила мать, скорее не спрашивая, а ища подтверждения.

— Нет, — ответил отец. — Разве что людей можно назвать зверьми за их дикость.

— Внемли ещё! — прошептала мать.

Сомнений больше не оставалось. Словно хор множества голосов — пронзительных и свистящих, низких и ворчливых, мягких и музыкальных, хриплых и гортанных, — но все в какой-то грубой и дикой гармонии, сливаясь в едином мощном потоке, то тихом и едва слышном, то вдруг разражающемся свирепой и, казалось бы, угрожающей силой, певцы, горлопаны, завывалы — кто бы они ни были — ворвались в долину внизу дикой, но всё же упорядоченной нестройной толпой.

Это были люди в дикарских одеждах, с раскрашенными лицами, с дубинками, небрежно перекинутыми через плечо. И останавливаясь, и двигаясь вперёд, они не переставали вести свою дикую и таинственную песнь — отрывистую, резкую, порывистую, точно тысяча человек только что дружно и обильно чихнули, зачерпнув из тысячи табакерок.

— Спаси меня, муж! — воскликнула мать с побелевшим лицом. — Эти дикие дети леса подвергнут нас ужасным пыткам.

По лицу отца разлилась улыбка — такая мягкая, такая спокойная, что она не могла не ободрить.

— Никогда не бойся! — сказал он. — Я знаю их, я искал их! То, в чём было отказано многим путешественникам сильнее и смелее меня, чудеснейшим образом даровано члену семьи Трампов. Когда мы вернёмся в Европу, каждый монарх, каждое учёное общество поспешит прикрепить медаль на мою грудь, ибо, дорогая жена, твой муж — первый белый человек, ступивший в землю…