Инга Милецкая – Поколение облупленной краски (страница 3)
У Левчика же прихожая, по размеру, была почти как комната в Таниной квартире, потолок был высокий и без всяких антресолей, хранивших банки, лыжи и инструменты отца. На стенах висел не календарь за этот год, как у них дома, а большая картина с березами в ажурной раме.
Комната Левчика показалось тоже огромной, видимо из-за тех же потолков с лепниной по периметру. Письменный стол, большая кровать с плюшевым покрывалом, шкаф – все было гармонично и аккуратно. Тяжелые темно-зеленые шторы по краям большого окна, выходившего на главную улицу города и мягкий тюль в мелкий цветочек делали комнату невообразимо уютной. Внутри Таньки постепенно из искорки, вспыхнувшей от кирпичных обоев, уже начал разгораться пожар. Начало сводить челюсти, и скрипнув зубами она отвернулась к окну, посмотреть на хотя бы ту же знакомую улицу, с одинаковой пылью и серостью для всех.
«Почему, почему у МЕНЯ нет такой комнаты, а у этого хлюпика есть, – думала она, – это несправедливо, мне тоже нужна такая комната, и квартира такая, и балкон тоже!!! И чтоб если балкон, то не с банками и тазами, а цветами в горшках и креслом!»
– А хочешь, покажу тебе что-то, – спросил Левчик и не дожидаясь ответа потянул Таню в комнату родителей, как маленьких тягач тащит за собой груженую баржу. Там тоже было невиданное чудо, во всяком случае для Таньки.
В комнате стояла большая родительская кровать, высокое изголовье «под кожу» возвышалось над подушками, а по бокам его обрамляли полки, где кое-где стояли книги, безделушки и флаконы с духами. Там же, возле окна, был стол отца, молодого инженера и мастера на все руки. В последнее же время, руки мастера были заняты ремонтом российских магнитофонов, чьи останки покоились на столе. Один магнитофон, новый блестящий с двумя отсеками под кассеты, стоял отдельно на небольшом столике.
– Смотри, Голованова, вот пассик, он часто рвется в магнитофонах и отец ремонтирует их, – гордо сказал Левчик и показал на тоненькую резинку.
– Там еще много разных деталей, папа их трогать не позволяет. И названия я забыл. А это вот, японские кассеты, видела? – он протянул новую запечатанную в прозрачную пленку японскую кассету с ярко-синими иностранными надписями.
– Эти самые лучшие, мой папа знает.
Танька была в полуобморочном состоянии: «Сволочи, гады, ворье» – ее как будто били хлыстом, и она, уворачиваясь от ударов, твердила про себя, повторяя слова ее отца, которыми он называл начальников на заводе, – и магнитофон и кровать вон какая и все у них есть и куча кассет разных…».
Она выскочила из комнаты, попала в гостиную, где бабушка наливала чай в чашки с блюдцами и раскладывала кусочки яблочной шарлотки на красивые тарелки с золотой каймой. Гостиная была похожа на музей, хотя Танька была в музее один раз, и то в краеведческом, когда они на автобусе ездили в областной центр всем классом.
Эта была самая большая комната в квартире, посередине размещался круглый полированный стол, накрытый к чаю ажурной скатертью. На полу, (а не на стене, как у всех!) был очень мягкий ковер необычной овальной формы. Вдоль одной стены стояла Румынская мебельная «стенка» (тоже заветная мечта матери) с двумя сервантами с хрустальными бокалами внутри, бОльшую же часть занимали открытые полки с книгами.
– Зачем вам столько книжек? – спросила она Левчика, прихлебывая чай.
– Ну мама читает, бабуля тоже, и я люблю, – отвечал Левчик, – вот сейчас как раз «Граф Монте-Кристо» читаю.
– Это про богатых и про любовь? – спросила Танька, запихивая в рот второй кусок шарлотки, необычно вкусный, он таял во рту и даже в немного успокаивал своим ванильным ароматом. Да еще и чай из чашки был почему-то вкуснее, чем дома, где вечно коричневый внутри бокал с вишенками на тусклом боку, был только у нее, мать с отцом пили чай из эмалированных кружек.
– Да не-е-е, ты че, это про силу духа, про месть, – ответил Левчик, ковыряя вилкой кусок пирога.
–Ааа, про месть это хорошо,– ответила Таня, наевшись.
Пока они пили чай, бабушка уходила к себе в комнату, оставив дверь приоткрытой.
– Танечка, ты можешь взять что-то почитать у нас, если хочешь конечно, – предложила она.
– Нее, не надо, не люблю я, – ответила Таня и направилась к выходу, но резко остановилась, поняв, что бабка уходила не на кухню.
– А сколько у вас комнат то тут?
– Ну моя, мамина с папой и бабулина спальня, ну и вот гостиная, мы тут часто собираемся, – ответил Левчик, – хочешь включу новый телевизор, он цветной, «Рекорд» называется.
– Нет, мне домой надо, – схватив портфель Таня быстро надевала свои грязные ботинки.
«Хватит, ну хватит уже, надоели буржуи недорезанные», шептала она и бежала вниз по ступенькам, даже не вспомнив, что не поблагодарила за чай бабушку и не попрощалась.
Почему то хотелось растоптать, навредить им, испортить их образцовую огромную квартиру, сорвать эти красивые шторы, разбить тарелку, испачкать ковер, поцарапать обои. Она долго не могла успокоиться, пожар то разгорелся, то затихал, оставляя тлеть угольки, постепенно выжигавшие ненавистью весь ее молодой разум. И почему даже подъезд в этом доме был чистый, и краска на стенах не облупилась, и не воняло котами и дешевыми сигаретами. Таня достала из портфеля ключ от квартиры и с удовольствием процарапала на стене сначала крестик, потом еще и слово «козлы».
До дома шла долго, даже посидела на лавочке возле подъезда, закрыв ладонями лицо. Из соседнего окна доносились привычные звуки брани, звон разбившейся посуды. Из подвала дома тянуло сыростью и тухлятиной, входная дверь скрипела и еле открывалась, краска на стенах местами потрескались, обнажив предыдущий слой, потолки же украшали черные закопченые круги с прилипшими спичками. После Левкиной квартиры домой заходить не хотелось…
Своей комнаты у Тани не было, уроки она делала за старым столом в проходной комнате, на котором мать, разложив старое байковое одеяло и отодвинув ее учебники, гладила белье. Спала Таня всегда на раскладном диване, под журчание и вздрагивания старого холодильника, стоявшего в прихожей.
В тот год, остаток лета после лагеря Таня провела дома, лежа на диване или сидя на лавочке возле дома с той же Машкой. Иногда ходили в видеосалон. В наспех окрашенном небольшом помещении стояли простые жесткие стулья в пять рядов, напротив на тумбочке разместили цветной телевизор с видеомагнитофоном. Выбор фильмов был ограничен, или боевики, или фильмы ужасов. Девчонкам нравился фильм «Кошмар на улице Вязов», после просмотра которого их жизнь казалось чуть ли не райской! Вечерами ходили в сторону Дворца Культуры имени Ворошилова, гуляли по площади, сидели на лавочке в сквере.
Перемены в мамином поведении стали заметны после ноябрьских праздников. После работы она стала чаще лежать, вместо того, чтобы накрывать на стол или гладить белье. Лицо немного припухло, появились мешки под глазами. Иногда мать отказывалась от еды, уходила в уборную, прикрыв рот фартуком. Отец особо не переживал, вяло реагировал на недомогания жена, но пару раз предложил воды.
Родители уходили на работу первыми, оставив горячим чайник на плите и бутерброд с сыром или колбасой. Гурманов в семье Головановых не было. Стол был не разнообразен, на ужин макароны или жареная картошка, котлеты, иногда гуляш или курица. В выходные мама всегда варила щи в огромной 5 литровой кастрюле с шматом мяса и хорошей костью. Это был обед для Таньки, иногда щами и ужинали.
Ее мама, Люба, была родом из поселка, который находился в 10 км от городка. Окончив восьмилетку, выучилась в местном ПТУ, после которого прямая дорога на завод. Осталась в общежитие с тремя такими же девчонками, возвращаться в поселок не захотела. Все таки город, вода из крана и туалет теплый. Через два года приехала младшая сестра Нюра, поселилась в соседней комнате. Общежитие было хорошее, новое. Все вместе шли на проходную завода, в выходные в Дом Культуры, записались с Нюрой в хор, пели народные песни. Иногда ездили к родителям в поселок, помочь в огороде, заготовки на зиму сделать, картошку выкопать.
Через год шустрая Нюра вышла замуж за Толю Жданкина, водителя бортового грузовичка «ГАЗ 53», веселого коренастого паренька с белесыми ресницами и вечно красным лицом, и уже через полгода родила дочку Наташу, а потом и Витю. Жить стали у родителей Анатолия в частном доме, опять копали огород, разводили курей, растили детей.
Толя подрабатывал на грузовике, «шабашил» как говорится, деньги в доме водились, Нюра откладывала в шкатулку, копила на поездку на море.
Люба тоже на заводе встретила Колю, не избалованного и тихого деревенского парня, старше ее на пару лет. Никаких ухаживаний не было по сути, так, улыбались друг другу в цеху, потом пару раз на танцах встретились, потанцевали как умели, проводил до дверей общежития, пообжимались на входе, даже неумело целовались и на другой день после смены Коля несмело подошел к Любе:
– Люб, ну ты это, давай уже жениться что ли, как там надо то, – сказал Николай, краснея и постоянно вытирая кончик носа.
– А че, давай, нам комнату отдельную дадут, я знаю. Вон Катьке дали, живет теперь с мужем отдельно, ковер купили, – бодро отозвалась Люба.
Подали заявление, съездили на ГАЗоне с Толей к Николаю в деревню, затарились мясом и картохой. Познакомились с родителями Головановыми, которым рослая кареглазая Люба понравилась. Ей постелили в комнатушке за занавеской, Коля с Толяном отправились ночевать на сеновал, прихватив со стола початую бутыль самогона и пару соленых огурцов.