Инга Максимовская – Венера для Милосского (страница 32)
– Так может не счастье это? – в глазах Ба я вижу злые огоньки. – Может лучше одной, чем вот так? Но, тебе то не понять этого, потому что ты деревянная по уши. Любить не умеешь, и из дочери делаешь болванку. С детства ее подавляешь, ломаешь. Может хоть раз дашь ей самой принять решение?
– А может вы перестанете нести чушь? Это все ваше попустительство привело к тому, что ваша внучка начала по мужикам таскаться. Если бы не вы, она бы дома жила, а не ушла в общагу. И в подоле не притащила бы. И жизнь бы у нее, может, сложилась иначе. А теперь… Кому она нужна то, перестарок, да с прицепом. Миллиардеру этому? Только в мечтах ваших, старая сводня. Абсурд. Радуйтесь, что Вазген еще такой терпеливый.
– Терпеливый говоришь? Ну-ну. И не смей на меня голос в МОЕМ доме повышать, девка. Я ведь… Ох, – бабуля вдруг хватается за левую грудь, и мне так страшно становится. Я не могу ее потерять. И опять я буду всю жизнь винить себя.
– Роза Хаймовна, я врач. Смею заметить, очень неплохой. И легко могу определить, когда вам действительно плохо, а когда, как в данном случае, вы разыгрываете из себя артистку погорелого театра. Так вот…
– Мама, как ты можешь? – шепчу я, хотя, мать права. Это не сердечный приступ, и не криз, судя по бесенятам, скачущим в глаза моей Ба.
– В машину, Венера. Быстро. До церемонии осталось всего ничего.
– Только через час, как было изначально условлено, – забывает умирать Ба, поднимается из своего кресла, упирает руки в боки. – Не пущу сейчас. Через мой труп.
– Это почему еще? – приподнимает мать идеальную бровь.
– Предчувствие у меня…
– А у меня предчувствие, что вы снова суете свой нос куда не просят. Венера, за мной. Нас ждет визажист.
– Не пущу, – ба растопырив руки закрывает нам проход. И мне кажется, что мама сейчас ее оттолкнет, и исполнит угрозу ба про труп.
– Ба, не надо, – улыбаюсь я, обнимаю даму, от которой пахнет дорогими духами и папиросами ее любимыми.
– Венера, послушай… Внучка…
– Я все решила. И я тебя очень люблю. Очень. Ты помни об этом всегда.
– Ох, девочка, полчаса всего не хватило. Вечно ты никого не слышишь. Не натвори глупостей. Хотя, ты ведь выходишь замуж не за того кого любишь. А это самая большая…
Ни за что не натворю. Сделаю все правильно. Настолько правильно, насколько это возможно. Футляр с платьем оттягивает руку. Тяжелый, как будто из чугуна отлитый. Я не слушаю больше причитаний ба. Иду за матерью. Интересно, что должно было произойти за эти проклятые полчаса, о которых бубнила Ба? Хотя нет, не интересно. Я все решила.
– Я поведу, – говорю спокойно, глядя, как мать запихивает чехол с платьем на заднее сиденье. – Меня успокаивает вождение.
– Ты в фате? – хмурится женщина, произведшая меня на свет почти тридцать лет назад. Интересно, о чем она думала, когда меня рожала? Понимала ли она, что всю жизнь будет меня держать за задницу твердой рукой, ломать и любить маниакальной любовью. Ненормальной.
– Ну и что? Даже прикольно, – улыбаюсь я, усаживаясь на водительское сиденье. – Окно еще приоткрою, чтобы тюль развевался. Я же невеста, мне все можно.
– Ну, не совсем все, – взгляд мамы теплеет, и из него исчезает напряжение. – Молодец, доченька. Наконец-то ты поняла, что я желаю тебе добра.
– А папа? Он когда приедет?
– Сразу на церемонию. Сначала за букетом невесты заедет. Он тебя к алтарю поведет, ах я думала не доживу, – промокает платочком несуществующую слезинку мама. – Ты будешь самой-самой прекрасной на свете невестой. Ты все правильно решила. Лучше синица в руке, чем этот твой журавль…
– Да, мама… – киваю я. Надо быть честной и смотреть в глаза будущему. Я точно знаю, что сегодня я буду не просто невестой. Улыбаюсь своим мыслям. Но еще я знаю, что хочу быть честной.
Глава 37
Матвей Милосский
«У хорошей тещи зять не будет тощим»
«Шикарный» плакат на воротах дома треплет легкий ветерок. Там наверное все готово к выкупу невесты. Поди и каравай испечен и икона готова для благословения. Господи, куда я лезу? Там такие приготовления, и я как из… Как на лыжах, короче. Я лезу через забор. Как тать ночной. Хотя…
– Пап Моть, давай уже быстрее, – пыхтит Ванька, давно оседлавший высокое ограждение. – Дядя Боря упал.
– Вы то на кой черт полезли? – бухчу я. Команда поддержки состоящая из ушастого купидона и не умеющего лазать по заборам дядьки утомлять меня начала еще на этапе планирования вылазки под кодовым названием «Бамбарбия киргуду». Название придумал Ванька. Сказал: «Как в кине»
– Как это зачем? А невесту красть? Прям придем сейчас к маме Венере, прям как наденем ей мешок на голову… Или ты ей кольцо задаришь и на колено встанешь прямо там, и она скажет Мотя, я ваша на веки, а этот волосатый конь пусть идет лесом. И такие вы как вскачете на коня, и как унесетесь в рассвет. А мы с дядей Борей погоню остановим за вами. Он падет смертью храбрых. А я такой, весь израненный приползу на порог вашего шалаша. А потом…
– Боже, если ты сейчас не замолчишь, я сбегу, – сиплю я, сдерживая рвущийся из горла истерический хохот. А может и вправду смыться. О черт, у меня…
– Чего там опять? – подает голос Борис, явно озадаченный замедлением с моей стороны плохо продуманного плана «Барбаросса».
– У меня кольца нет. И колено болит, на которое я должен припасть. А еще…
– А еще, ты просто снова струсил? – болтает ногой Ванька.
– Да. Да, черт возьми. Потому что она меня ведь просто пошлет и все. Просто скажет, что я ей не нужен и что дальше? Что я буду делать дальше? – мне не хватает воздуха. Задыхаюсь. Чувствую приближение панической атаки. Тело чешется так, что хочется содрать с себя гребаную толстую шкуру, в которой мне стало тесно. – И у меня нет кольца. Нет. Гребаного. Кольца.
– Тю, проблема то. У меня есть кольцо. Мне Катька подарила. Ну Катька, не важно… Лезь давай. Куда она денется то, когда мы ей на голову мешок накинем? – хихикает мальчишка. Глупый, маленький пацан, для которого все, что происходит просто игра. А для меня… Для меня это чертова целая жизнь, которая сейчас несется перед глазами чередой чёрно-белых кадров, и на всех я никому не нужен. И если сейчас она мне откажет, я просто сойду с ума. – Давай дядя Матвей. Не попробуем, не узнаем.
И я даю. Цепляюсь штаниной за идиотскую скобу. Смотрю как легко соскакивает с забора мой сын и кулем валюсь за ним. Треск ткани сливается с оглушительным писком в ушах и искрами из глаз. Я буду восхитителен в рваных штанах, с шишкой на лбу. Стоящий на одном колене перед самой нестерпимо-ядовитой женщиной. Без которой не могу… Не могу жить.
– Вот тебе кольцо. Только на колено обязательно встань. И правую руку приложи к сердцу. Ну спеть еще можешь. Потому что…
– Кольцо дешманское, – заканчиваю я мысль Ванятки. Рассматриваю в сумеречном утреннем свете колечко, свитое из проволоки. У нас девчонки в детдоме тоже плели такие для тех, кто им очень нравился. Это ведь счастливое воспоминание? Оказывается у меня и они есть. Особым шиком была вплетенная в узор медная проволочка, которую мы тырили у завхоза для своих дам сердца. – Точно пошлет. Как пить дать.
– Пойдем уже, страдалец, – зовет из кустов Боря. Блядь, если бы кто-то из журналюг прознал, что миллиардер Милосский, один из завиднейших холостяков страны, ползает в рваных на заднице штанах по кустам во дворе чужой невесты, в компании директора разорившего завод и пацана из детдома, проглотил бы свой диктофон и гребаную камеру от счастья. Чувствую себя персонажем артхаусного вертепа. – Мешок я взял на всякий пожарный, и кляп.
Окно первого этажа открыто. Донна роза держит обещание. Обратного пути нет. И Ванюшка сопит за моей спиной как паровоз. А Боря… Его я убью потом, за то что поддержал меня в моем безумии и не наставил на путь истинный. Или нет, я его уволю, а завод распродам по частям, как и собирался. Проскальзываю в чужой дом, как заядлый грабитель и…
– Милосский, я заждалась, – раздается голос, похожий на выстрел. Пахнет дымом папиросным и адом, в котором, судя по всему мне предстоит гореть до скончания веков. – ты пораньше то не мог явиться? Сижу тут как овчарка Дуся, чтобы эта толстая выдра вездесущая не попалила явление дурака народу. Шляется по дому как хозяйка. А ты опоздал.
– В смысле? – зуд становится нестерпимым. Я сейчас совершенно точно осознаю, что не могу потерять горбоносую, вредную, ругающуюся как сапожник матом, сладкую Ведьмеру. И отдать ее никому не могу. – Ленка стерва, как задом что-то чует. Увезла Веньку в салон красоты. Так ты поспешай. Через два часа венчание в церкви армянской, традиции мать их. А наши традиции побоку, значит. Я тут каравай сгондобила, думала выкуп невесты будет. А они мне – иди ты Роза Хаймовна с шашлыком танцевать. Я с шашлыком? Да я еврейка ортодоксальная. Хер им на воротник, шоб я с некошерными харчами плясала, да еще в шабад. А эта старая ведьма говорит надо надеть мне на себя…
– Адрес, – хриплю я, борясь с головокружением. Время уходит. Время играет с нами. Не отдам. Теперья точно уверен в этом. Даже если мне придется тащить брыкающуюся Ведьмеру на горбу в мешке, даже если она потом будет пытать меня своим зондом. Даже если… А если она не любит меня? Ванька прав, я должен узнать. Должен сказать ей, что я не живу если она не рядом. Даже если она меня отвергнет, я буду знать, что она счастлива с другим. Я буду понимать, что сделал все, что мог.