Инга Максимовская – Венера для Милосского (страница 13)

– Он не наш, – выдыхаю я. Голова кружится. Сердце в груди то замирает, то пускается в аллюр. Надо к кардиологу что ли заглянуть. Мерцательная аритмия вещь поганая. – Ванька, мне пора на обход. Но я еще приду.

– Я отлично. Смотри, какая у меня книжка,-машет мне ручонкой пациент, ради которого не грех было поступиться принципами и гордостью. Переключается на Милосского, на которого смотрит с таким преданным восторгом, что я начинаю… ревновать? – А еще я ел сегодня кашу и пил компот. И капельницы не больно. И…

– Ну, тогда, тебе наверное и мои подарки понравятся, – смеется Милосский. Он – смеется. Смотрит на меня, не сводя глаз и смеется. Достает из пакета коробки, свертки. И я не могу видеть, что он не такой, каким я его себе выдумала. Что он не зло во плоти, а просто мужик, спокойный и внушающий уверенность. Надо идти. Бежать. От себя бежать в первую очередь. Он ведь уедет, а я тут останусь. И миры наши с ним непересекающиеся. И жизни параллельные.

– Вау. Это мне? Это… – восторг в голосе мальчишки тут же сменяются унынием. – Это нельзя. Дядя Матвей. Нельзя. Дорого очень. Да и сразу у меня отберут в детдоме. Как только вернусь. Не надо. Лучше купи мне конфет, я вернусь, раздам всем и все.

Мальчик отстраняется от коробок с дорогим планшетом и наушниками. Только пакет с пижамкой прижимает к себе, и я понимаю, что он стесняется своего белья казенного, в котором лежит со вчерашнего дня. А я дура не доперла ему купить хоть что-то. Я не доперла, а самодовольный сноб догадался.

Выхожу из палаты. В груди дыра размером с марианскую впадину.

– Венера, постой, – словно хлыстом, удар в спину.

– Чего? Что ты хочешь от меня? Милосский, мы с тобой все обсудили. Ты пришел к мальчику, вот и иди к нему.

– Я хотел сказать, что остался для того, чтобы…

– Мне не интересно. Ты понимаешь, что ты врываешься в чужие жизни, совсем не думая о том, что будет дальше? В мою, в жизнь ребенка этого несчастного, в город этот, который станет призраком, благодаря тебе. Он даже порадоваться подаркам не может, потому что понимает, что ничего у него не будет снова. А ты соберешься, уедешь, и забудешь уже завтра обо всем и обо всех.

– Я хотел как лучше, – он хрипит. И боль в его глазах кажется непритворной. Но… Это просто короткий миг сострадания.

– А вышло, как всегда. Ты, вроде, сказал, что уедешь?

– У меня появилось неотложное дело. Вечером его завершу и уеду, – надо же, как он меняется быстро. Снова ледяной, как статуя. Собранный, каменный.

– Скатертью дорога, катись колбаской. – фыркаю, навесив на лицо маску равнодушия. В душе у меня буря бушует. Разрушительнее торнадо, ураган.

– Ты все-таки невообразимая…

– А ты обычный. И знаешь, я сегодня иду ужинать с Вазгеном. Наверное, мне надо тебе спасибо сказать, за то что глаза мне открыл на мою жизнь.

– Да, ты невообразимая…

– Стерва?

– Дура, – выплевывает он, и вдруг резко притягивает меня к себе. Голова кружится опупенно, когда каменные губы сминают мой рот. Черт, что он творит? Что…

– Отпусти, пусти сказала. не дай бог мойц жених увидит, – шиплю я. Куда там. Надо делать что-то. Что-то, чтобы спасать остатки разума. Вцепляюсь зубами в его губу. Чувствую привкус крови. Он рычит, разжимает руки. И я бегу по коридору, позорно поскуливая. Лицо горит, хоть прикуривай. Мне кажется. я насквозь пропиталась запахом его одеколона. И еще, я снова, окончательно и бесповоротно, разрушена до основания.

– Я сегодня уеду вечером. И знаешь что?

– Что? – резко оборачиваюсь. Ненавижу его. Ненавижу за то, что он сотворил со мной. Ненавижу так, что хочется биться в истерике.

– Да пошла ты, – хрипло выплевывает этот чертов мерзавец. – На хер.

– Обязательно. Сегодня вечером и пойду. С удовольствием. К жениху моему. Может хоть не забуду, как сходила в этот раз. А ты проваливай. Смотри только боты свои лаковые не потеряй, когда бежать будешь. Кстати, как пену то выковырял?

Он молча идет в палату к Ваньке. Не оглядываясь, твердо, как терминатор. Он сегодня уедет. Он уедет… А я останусь.

Глава 13

Матвей Милосский

Это вкусно. Реально вкусно. Сто лет не ел пожарскую котлету с картофельным пюре. С трудом сдерживаюсь, чтобы не наброситься на еду, словно голодный. И масло, оплывающее на, присыпанной укропом, картошке, кажется мне сейчас почти золотым. Черт, да я уж не помню когда ел что-то с аппетитом. Чувствуя вкус. А в этом городе… В этом городе, я будто просыпаюсь.

– Вам нравится? – спрашивает меня человек, сидящий напротив. И я слышу в его тоне едва прикрытое удивление. Ресторан почти пуст. Может еще рано, а скорее всего люди не хотят платить деньги за то, что могут приготовить и съесть дома у телевизора. Забредают сюда только несчастные, которым больше некуда податься. Ну, или парочки, в которых кавалер решил сразить широтой души наповал свою даму. Но сейчас и таких рыцарей не присутствует в харчевне, дешево обустроенной на манер рыцарского замка.

– Это не ресторанное блюдо, конечно. Странно, что его подают здесь. Но… Да, мне нравится.

– Послушайте, я не понимаю, почему вы изменили свое решение? Вы ведь не потребуете взамен мою душу?

– Ну, во-первых, я еще ничего не решил окончательно, – отламываю небольшой кусок котлеты вилкой, обмакиваю прожаренный фарш в масло, хотя есть желание взять ее рукой и целиком запихнуть в рот. Так вкуснее. Так я делал в детстве. Правда те котлеты были сделаны почти целиком из хлеба. Но казались нам божественными, потому что были редким деликатесом, – Пока только отсрочка. Ну и вы не директор больше. Я пришлю своего управляющего. Ничего личного, это бизнес.

– Послушайте, я… Мне очень нужна эта работа, – выдыхает директор завода, почти уже бывший. Вытирает бисеринки пота со лба. Хватается за стакан, такой же запотевший, хотя в ресторане отнюдь не жарко.

– Это не обсуждается, Борис Степанович. Вы радели за заводчан, я пошел на встречу. Неужели сейчас ваши убеждения пошатнулись? Что теперь? Вы готовы лишить людей работы ради своего благополучия? Или…

– Вы ничего не понимаете. Знаете, на какой-то миг мне показалось, что вы все же человек, а не бездушный хищник, как про вас говорят, господин Милосский.

– Если бы я вдавался в сантименты, я бы не был тем, кто я есть, дорогой бывший директор. И то, что сейчас происходит – целиком и полностью ваше достижение. Я просто хотел показать вам грань порядочности. Вы нормальный мужик, Борис. Но, если дело коснется лично вас, вы не будете раздумывать о судьбах рабочих. И сейчас вы готовы продать завод, который поднимал ваш дед. Только я уже не собираюсь давать за него ту сумму, о которой шла речь, – морщусь я, уставившись на входную дверь ресторана, в которую заходит… Да твою ж мать… И чертова котлета вдруг кажется мне картонной снова, а пюре. Мерзкая липкая субстанция вызывает тошноту. И телефон на столе мигает экраном. Слава богу. Отвлекает меня от созерцания счастливой парочки, усаживающейся за стол в дальнем углу зала. Венера выглядит… Странно. Маленькая ладная фигурка затянута в платье, которое ей не идет абсолютно. Оно на ней сидит, как седло на корове, черт бы ее подрал. И носить его она не умеет. Декольте слишком глубокое, спина открыта, и я даже издалека могу рассмотреть выпирающие сквозь белоснежную кожу, трогательные позвонки, и шею, склоненную над меню, поданным официанткой, собранные в вечный пучок волосы доктора-венеролога с характером ехидны. А за очками своими уродскими, совсем не кокетливыми, какими-то старушечьими, она прячется. Так мне вдруг кажется.

– Матвей Дионисович, послушайте…

– Лечение вашей дочери полностью оплачено моим концерном, любое, без лимита, сейчас сообщили. Это единственное, что я могу сделать для вас. Вы правы. Борис…

– Можно без отчества, – выдыхает мой собеседник. И я вижу, что его лицо разглаживается. Будто смывается с него печать лютого страха. – Все-таки я оказался прав. Вы не растеряли остатков человечности, Матвей. Мне жаль, что вам на пути попадались только дурные люди. Правда. Если я смогу что-то для вас сделать…

– Вы? – приподнимаю насмешливо бровь. Что он может мне дать? Я вообще не понимаю, почему я вдруг так альтруистично решил ему помочь. Этот ведь он осуждал меня за бездушие, хотя сам загнал людей, которые ему доверяли, в яму надвигающейся нищеты. Это не он меня должен жалеть, а я его. – Борис, вы себе помочь не можете.

Лед в стакане с виски уже растаял, пойло стало абсолютно отвратительным. Но я глотаю его, лишь бы протолкнуть странный болючий ком. Ненавижу когда меня жалеют.

– Вы зря пытаетесь казаться не тем, кто вы есть на самом деле. Жизнь может стать проще, если принять себя.

– Для таких разговоров у меня есть психолог. И плачу я ему столько. что вам и не снилось. Простите, но мне пора.

Поднимаюсь из-за стола. Надо просто уйти вот сейчас. Не глядя на столик в глубине зала, где сидит чертово очкастое наваждение, улыбается мило горбоносому козлу, который не достоин даже просто дышать рядом с чертовой дурой.

– А знаете, Борис, вы все-таки можете мне быть полезным. Детский дом местный же был подшефным заводу, насколько мне известно? Я смотрел финансовые документы. Вы так уходили от налогов?

– Мы так старались детей поддержать, – хмурится директор моего предприятия. Да, сука, я решил дать ему еще шанс. Вот прямо сейчас, хер его знает почему. Наверное мне нравится его упрямая бесстрашная порядочность. Пока под присмотром кризис-менеджеров. Потом посмотрим. – Но… Там до детей то доходило мало что. В конце я просто покупал подарки новогодние, книги, одежду. А потом и это делать прекратил. К своему стыду не смог помочь сиротам. Там свой мир.