Инесса Ципоркина – Личный демон. Книга 3 (страница 2)

— Омесиуатль. Уичаана, — пожимает плечами Катя. — Прародительница всего и всюду.

— И разрушительница вдобавок. Твоя старая знакомая Таточка-Теанна, дух отчаяния, — уточняет Люцифер. — У нее, бессмертной стервы, обличий больше, чем у любого из нас.

— И у Беленуса тоже? Постой… — пытается угадать Катерина. — А он кем явился?

— Нами, — смеется владыка ада, — Лясирен, Макошь, Ата, Мурмур, я — частицы бога удовольствий. Его сила — наше оружие и наши цепи. Твой род — наши зеркала, а мы — его.

— Это какая-то комната смеха, — ворчит Катя и вдруг выпаливает: — Вина хочу! Есть в этом доме что-нибудь выпить?

Тайгерм с ухмылкой протягивает Саграде все ту же чашку. Теперь уже чашу — на витой ножке, с зубчатым швом, пересекающим костяные бока. И Катерина, не дрогнув, принимает из рук дьявола их общую чашу скорбей.

— Ты ведь не отдашь старым богиням Денницу-младшую? — подмигивает Денница-старший.

— Не отдам. — Катя делает глоток размером с Мексиканский залив и смотрит на любовника в упор. — Покажи мне ее.

— Нынешнюю или прежнюю? — как всегда, ничего не объясняя, спрашивает князь преисподней, владыка Катиного Оно.

— Обеих, — рубит Саграда с плеча. Бесполезно переспрашивать подсознание — лучше уж выпить для храбрости и увидеть всё, что Оно может тебе предъявить.

Сладость первого смертного греха юная Абигаэль испробовала, как всем человеческим детенышам и положено, в детстве. Вот только начала не с лени и чревоугодничества, не с гнева и алчности, как все они — дочь демона беззакония начала сразу с убийства.

Все потому, что новая служанка — Мау, Маурита, мавританская горячая кровушка — была очень красивой. И она должна была принадлежать Эби, только Эби. Оливковая, в бронзовый отлив кожа Мауриты так хорошо краснела под щипками, пухлые губы растягивались под пальцами, словно полоски застывшего сока гевеи,[5] глаза всегда смеялись, а когда Абигаэль лупила служанку по щекам — не больно, играючи — белые зубы упорно пытались поймать шустрые детские пальцы. И если, раскачавшись на качелях, Мау с визгом описывала «солнышко», черные пряди волос стелились за нею, точно клуб дыма, у Эби перехватывало горло — до того это было прекрасно.

А еще Маурита умела плести силки и ловить в них певчих птиц — и никогда не плакала, коли бедная птичка задохнулась насмерть, пытаясь вырваться на свободу. Мау вообще никогда не плакала. Это нравилось и Абигаэль, и ее отцу, графу Солсбери. Наверное, поэтому граф тоже был не прочь поиграть с веселой служанкой. Маурита думала, ее воспитанница слишком мала, чтобы заметить: на коже Мау расцветают синяки не только от пальцев Эби.

Никогда, никогда графской дочери не разрешали щипать и кусать там, где пахло особенно тепло и сладко — где крепкая шея переходит в ключичную ямку и где у самого плеча бьется нервный человеческий пульс, будто пойманная бабочка. И если на шее служанки каждый день появляются свежие следы, значит, с нею играет еще кто-то, правильно? Вернее, неправильно. Неправильно играть с Мауритой, потому что она принадлежит малышке Абигаэль. Неправильно отнимать игрушки у дочери, папа. Особенно если ты уже вырос.

Ты виноват, отец.

Служанка тоже виновата: она не должна была никому позволять играть с собой, кроме Эби. Она говорила, что любит свою маленькую чертовку больше всех.

Вы оба заплатите.

Абигаэль решала, кому причинить боль, а кому — смерть, целый месяц. И все это время отец отбирал у нее любимую забаву, отбирал по кусочкам, мучая надеждой, что когда-нибудь ему надоест. Не надоело. Каждую ночь Эби слышала искрящийся то ли мукой, то ли радостью голос Мау и отрывистые команды отца: сядь, ляг, раздвинь. Абигаэль даже решилась встать посреди ночи и пойти в отцовскую спальню, вернуть свое, запретить касаться ЕЕ служанки — и руками, и взглядами! Но увидев на кровати сплетенные тела, темное, в капельках пота — Мауриты и белое-белое — отца, слушая, как он взрыкивает, поднимаясь и опускаясь на руках над всхлипывающей, точно жалкая плакса, Мау, Абигаэль отчего-то смутилась. А может быть, поняла: сейчас — не отдаст. Или совсем не отдаст. Надо действовать иначе, да так, чтоб впредь неповадно было.

От колкого холода на своей шее, как раз там, где в телесной глубине раздваивается сонная артерия, служанка распахнула глаза, слепые и мутные со сна, и кося изо всех сил, попыталась понять, откуда взялась у ее горла длинная вязальная спица, такая острая, смертельная. Девочке стало жаль Мауриту: сейчас она накажет свою игрушку за все, зачем же умножать смерть на страх? Убивать надо быстро, для дела, а не для мести! — резко прозвучал голос внутри головы. Этот голос, дававший советы редко, но всегда по делу, малышка Эби знала хорошо. И сразу же обеими руками воткнула в горло Мауре Ментироса[6] дагу[7] своей покойной матери, знаменитой Кэти-Тринадцать-Шлагов, казненной через повешение в полосе отлива пять лет назад.

Отец, конечно, рассердится, подумала Абигаэль, садясь на кровать рядом с бьющимся в конвульсиях телом. А так ему и надо. Пусть не трогает мои игрушки. Никогда не трогает мои игрушки, живые или мертвые.

Он пришел под утро. Наверное, замерз в постели, которую больше не согревало горячее смуглое тело Мауриты. Посмотрел в остекленевшие глаза служанки, тихо опустил покойнице веки — и ничего не стал спрашивать, ругать Эби и притворяться, будто ни в чем не виноват, как сделали бы другие взрослые. Просто поднял дочь на руки и понес в детскую. Уложил спать, не заставляя мыть липкие от крови руки и забрызганное лицо. С отцом тебе повезло, девочка! — хмыкнул мамин голос в голове. Абигаэль прерывисто вздохнула и потерлась щекой о чистую наволочку, оставляя алые разводы.

Выйдя из детской, свирепый и вероломный демон, совращающий человеческую душу к преступлению, не глядя, оборвал ловец снов[8] и швырнул его с лестницы вниз, не то со злостью, не то с облегчением.

— Поздно всё менять, а, Нахема?[9] — подмигнул он в темноту. Без всякой, впрочем, радости подмигнул.

— Ye tlaca,[10] — густым голосом ответила темнота.

И верно, менять судьбу малышки Эби было уже поздно.

Вино отдает золой, точно в него высыпали пепел из погребальной урны. Горечи все больше, а сладости все меньше. Остаток вина Саграда выплескивает в глотку, запрокинув голову. Это уже не вино, а самогонка. Черный ром аньехо.[11] Вот только не чувствуется в нем ни карамели, ни ванили. Дегтем отдает содержимое чаши скорбей. Тем самым, ложка которого губит бочку меда.

— Если у меня… действительно… была… дочь, — Катерина с трудом переводит дух, — я ее вам, сукиным детям, не оставлю. Найду и заберу.

— Как твой рыцарь — тебя? — ехидно интересуется Люцифер.

Катя припоминает обещание Анджея, больше похожее на угрозу — забрать Шлюху Дьявола из заповедника богов туда, где, по мнению паладина, ей место. Очистить ведьму. Исправить плохую девочку. Хороший мальчик Дрюня на фоне их княжеской парочки сияет, будто полированное серебро — прямо Орфей, спустившийся в царство теней, с мечом вместо лиры. А там уже, науськивая Цербера, поджидают Аид и предательница-Эвридика, не пожелавшая проводить спасителя хотя бы до адских врат. Не видать тебе победы, рыцарь. Да и Эвридика ли перед тобой? А может, Клитемнестра?[12]

Ходи да оглядывайся, паладин, оглядывайся. Тартар меняет людей.

Хорошо бы и самой запомнить: вглядись в любимое лицо, прежде чем хватать дочурку за руки с криком «Собирайся, уходим отсюда!» — кто знает, не ждет ли тебя участь Агамемнона. В женщинах рода Пута Саграда течет кровь сатаны.

— Моя дочь тоже убийца? — без звука, одними губами спрашивает Катерина.

— Дэнни… — Денница-старший подозрительно долго прочищает горло. — …Она росла среди старых богинь, среди высших сил. А те распоряжаются ВСЕМИ жизнями: решают, когда и каким родиться человеку и зверю, когда и как умереть, чем болеть на протяжении жизни. Думаешь, девчонка не ввязалась в пару… сотен убийств, пока ее натаскивали?

— Что значит «натаскивали»? — почти воет Катя. — Она же младенец! Ей несколько часов от роду!

Люцифер долго качает головой, словно пытается донести до Катиного сознания: она не ребенок, Денница-младшая давно не ребенок! — и под конец жалостливо смотрит своей Саграде в глаза: смирись.

— Сколько там прошло? — севшим голосом продолжает допрос Катерина. Воображение рисует ей страшные картины: ее дочь, в залитом кровью кожаном переднике, полосует кнутом висящих на дыбе несчастных — и хохочет, хохочет голосом Омесиуатль, и смех ее отражается от стен эхом горного камнепада.

— А сколько бы ты хотела? — вопросом на вопрос отвечает Тайгерм.

Нисколько! — пытается сказать Катя, но понимает: только подчинив себе камень порчи, Дэнни сможет — смогла! — диктовать условия троице жестоких богинь. А значит, будущая Пута дель Дьябло вернется в мамины объятья… кем? подростком? молодой девушкой? зрелой женщиной?

— Как только она возьмет власть над Камнем! В первую же минуту! — шипит Катерина. — Верни ее мне!

Владыка ада кивает понимающе. Ему не нужно совершать пассов, помавать руками и произносить зубодробительные заклинания. Он смотрит на Катю и едва заметно подмигивает: готово.

Катерина слышит доносящиеся из соседнего помещения грохот, визг, рычание — и хохот, тот самый хохот. Коридор, ведущий на кухню, кажется, волшебным образом удлиняется, Катя, словно в кошмарном сне, никак не может дотянуться до двери с белым, матовым, точно бельмо на глазу, стеклом. А когда вваливается, оцарапавшись о ручку, споткнувшись о порог и ударившись о косяк, то видит рыжеволосую девчонку отчаянных тринадцати лет, оседлавшую Витькин загривок и метящую ножом прямо в круглый от ужаса драконий глаз.