Инесса Иванова – Шиш вам, а не моя корона! (страница 2)

Все присели в поклонах, и на пороге моей спальни, отчего-то я знала, что это она, и я здесь довольно долго, возник мужчина.

Такой красивой скотины я не видела за всю свою жизнь. А повидала я их немало, мужей, приходящих с цветами к роддому.

От них часто пахло алкоголем, растерянностью и похотью.

От того, кого назвали королём, несло пресыщенностью, что бывает у недавно сношавшегося кобеля. Или мужчины, кто занимался изменой.

И ничуть в этом не раскаивается.

Всё это мгновенно пронеслось в моей голове и осело в душе желанием скандала.

Мысли были неповоротливыми, чужими, как и тело. Худое, закованное в корсет, оно уже трепетало в предвкушении ласки. А руки чесались отвесить неверному мужу пощёчины.

Не моё тело. Не мои руки. Я чувствовала себя пленницей здесь. И она тоже это чувствовала. Она — прежняя хозяйка.

Это сон, конечно, сон. И мужчина, смотрящий на меня с некой смесью скуки и желания, тоже.

Золотистые волосы, чуть влажные, словно только с прогулки.

Глаза цвета штормового моря.

Тонкие губы, которые сейчас кривились в усмешке.

Камзол расшит серебром, шпага, сапоги со шпорами. И запах от него — мускус, красное вино и чужая женская пудра.

— Долго мне ждать, пока ты поприветствуешь супруга, как следует? — сказал он с лёгким, певучим акцентом. — Я пришёл оказать тебе супружескую милость. Твой отец, король Фердинанд ждёт вестей о внуке, что вызреет в твоём чреве. Я тоже. Разденьте королеву. И подайте вина.

Я оцепенела.

Пренебрежение, во всём, пренебрежение. Я сносила его от бывшего мужа, а потом выгнала.

Выгоню и этого красавца.

— Убирайся, — процедила сквозь зубы. Руки сами собой сжались в кулаки.

Он шагнул ко мне. Схватил за подбородок, задрал моё лицо к свечам.

— Глаза красные. Опять плакала?! Может, твой отец прав: ты всегда была немного безумна? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было такое знакомое, такое тошнотворное самодовольство, от которого у меня свело живот. — Молчи. Не говори ничего. К счастью для тебя, я не за разговором пришёл. Ты родила двоих, но обе — никчёмные девочки. Постарайся дать мне сына, а не очередной выкидыш.

Отошёл от меня к дальнему углу, где стоял столик, на котором одна из моих фрейлин уже подносила ему с улыбкой бокал красного вина.

Остальные отгородили меня от мужа и принялись расшнуровывать завязки платья.

Я была рада, что избавлюсь от этой тяжести. И всё ещё слишком слаба, чтобы дать отпор, чтобы громко протестовать.

Где я? Что за странный сон?!

Только во мне остаёшься такой беспомощной!

Муж осушил бокал и начал расстёгивать свой камзол. Одно движение — и золотая пряжка брякнула об пол.

А я вдруг поняла. Осознала ответ, где я и кто передо мной. Он всплыл в моей или её памяти, как мусор на поверхности омута.

Поняла по бархату, по гербу на стене (кастильские замки, львы Арагона), по этой жеманной, жестокой красоте его лица.

Филипп Красивый.

Герцог Бургундский.

А моё имя — Хуана из династии Трастамара. Королева Кастилии, Арагона и Наварры.

Глава 2. Ночная повинность

И снова знания совсем не мои, но что теперь говорить!

Ужаснули ли они меня? Нисколько! Потому что я не верю, что всё это взаправду!

Закрыла глаза. Совсем как в детстве: не вижу зла. Не слышу зал, тебя здесь нет!

Повторяю шёпотом, пока участливые женские руки раздевают меня, готовят к брачной ночи, оставляя в одной тонкой батистовой сорочке.

Кто-то заботливо снимает нательный крест, чтобы не осквернить Господа грехом, пусть и супружеским.

И снова чужие мысли!

Тебя здесь нет!

Виски пронзает боль и я услышала её голос. Голос Зины: «Вы теперь мать, которую предаст её сын, зачатый в эту ночь».

Я хочу сказать: «Хватит!», но она безжалостно продолжает говорить в моей голове: «Мать, которую объявят сумасшедшей. Жена, которую муж запирал в башне, пока весело трахал её фрейлин. Женщина, чьих детей вырвут из её рук, чтобы она сгнила в монастыре от старости и бессильной ярости. Как тебе такая судьба, Анна?»

Ответить я не успела. Меня подвели к постели и уложили. Как жертвенного ягнёнка на алтарь. И накрыли простыней.

Я всё ещё не открывала глаз.

Тебя здесь нет!

Но память услужливо подсказывала: он сейчас ляжет на меня — грузно, тяжело, по-хозяйски — и сделает то, что здесь называется «супружеским долгом», а на моём родном языке — легализованным насилием.

Но бедняга Хуана будет счастлива даже такой малой любви.

И я, Анна, акушерка с двадцатипятилетним стажем, увидевшая тысячи родов и среди них даже жертв насилия, почувствовала, как в горле встаёт ком.

А потом — как в груди разливается что-то другое.

Не мой страх. Не моя злость.

Это тело Хуаны вспоминало, как ненавидеть. Ненавидеть, чтобы заглушить любовь. Безответную, чёрную, сжирающую душу.

Руки дрожали. В висках стучало. И я открыла рот, чтобы сказать что?«Я не Хуана»?

«Убирайся, придурок»?

Или просто заорать тем диким, средневековым криком, который здесь сочтут очередным приступом безумия?

Я не успела.

Открыла глаза и увидела, как фрейлины тихо вышли. Смотреть на мужа не хотелось. И одновременно тело трепетало от мысли, что сейчас оно получит крохи с барского стола.

Какие мы женщины всё-таки дурочки!

Он уже сдёрнул с меня простыню, и холодный воздух ударил в голые ноги, а в голове у меня щёлкнуло — профессиональное, намертво вбитое:

«Он не уйдёт. Ему нужен наследник. А мне нужны сутки, чтобы понять, где я и как это тело выносит беременность. Не сопротивляйся. Перетерпи. Потом разберёшься».

Это что-то из другой жизни. Жизни, которая переплелась с этим странным сном.

Санитарка Зина. Монетка в ведро. «Возьму чужую судьбу. Ту, кому я смогу помочь».

Помочь? Ей? Хуане?

Помочь в чём?

Или себе — той Анне, что так и не стала матерью?

Я снова закрыла глаза.

И позволила ему лечь рядом.