Инесса Иванова – Шиш вам, а не моя корона! (страница 4)

Пусть получит сполна. Меня тоже получит, но вначале я покажу, что надо завоевать женщину. Пусть и таким примитивным первобытным способом. Животной похотью.

И он понял. Четыре года брака просто так не проходят.

Уже задрал мою сорочку выше пояса, и холодный воздух обжёг ягодицы.

— Фил, не смей

— Смотрю и смею, — он провёл ладонью по моей спине, грубо, почти небрежно. — Какая ты горячая, когда злишься. Знаешь, я уже забыл, каково это — хотеть собственную жену. Ты ли это, Хуана?

Не я. Но это неважно, верно?

Вначале, переступив порог, он не хотел меня. Он хотел власть. Игру. Сопротивление, которое можно сломать.

Но тело Хуаны — молодое, голодное, отчаянно жаждущее даже такой любви — отзывалось на каждое его прикосновение.

Я закусила губу, чтобы не застонать. Чтобы не выдать себя.

Рано. Пусть думает, что я в ужасе от его манер.

— Ненавижу твои измены, — прошептала я в подушку.

— Знаю, — он вошёл резко, без подготовки, и я выгнулась от боли и неожиданности. — Но меня любишь. И это делает тебя такой живой.

Он двигался тяжело, по-хозяйски, и каждая его ласка была как пощёчина, распалявшая ещё больше.

Грубо. Быстро. Без нежности.

Я уже не готова была сдерживаться. Выпустила стоны наружу, начала подмахивать ему бёдрами.

Он заполнил меня всю, и это было чертовски приятно. Я давно не трахалась вот так беззастенчиво, почти с незнакомым мужчиной с сильными, крепкими руками, сжимавшими мою талию.

Вишенка на торте — это мой законный супруг. Человек, которого я люблю, ненавижу и который делает мне чертовски приятно, как никто из тех, кто у меня был раньше.

И между ударами его бёдер, между моими стиснутыми зубами и влажными от злости глазами случилось то, чего я боялась больше всего.

Я больше не могла сдерживать крики страсти.

И кончила под ним на пару секунд раньше, чем почувствовала, как меня наполняет его семя.

Он замедлился. Усмехнулся.

— А вот и моя Хуана, — прошептал он мне на ухо, и в голосе звучало победное. — Та, что плачет, когда я ухожу. Та, что ждёт. Та, что любит. Покорная и всегда жаждущая угодить своему господину.

— Я не люблю тебя, — выдохнула я, сжимая простыни до белых костяшек.

— А это, — он прикусил мне мочку до лёгкой боли, и мир перед глазами, мой новый мир поплыл, — уже не важно.

Откинулся на спину, тяжело дыша, и я почувствовала, как по внутренней стороне бедра течёт что-то тёплое и липкое.

Меня бесстыдно поимел король, и я была бы не прочь однажды это повторить. Мне уже сделалось холодно без его объятий.\

Пылкий любовник — то, что нужно, чтобы залечить душевные раны.

«Вы теперь мать, которую предаст её сын, зачатый в эту ночь».

Голос Зины. Или моя совесть. Или проклятие.

Я лежала неподвижно рядом, перевернувшись на спину. Смотрела в потолок, на драконов, вырезанных в тёмном дереве.

Филипп повернулся ко мне спиной. Уже скучающий. Уже далёкий.

— Приведи себя в порядок и будь благоразумной, — бросил он через плечо. — Завтра приедет твой отец, король Фердинанд. Не позорь меня и себя. Прими снадобья.

Я ничего не ответила.

Я считала до десяти, как учила себя много лет назад, в другой жизни, когда пациентка умирала на столе, а руки тряслись, но нужно было продолжать.

Раз. Два. Три.

Глаза сухие. Я — Анна. Я — акушерка. Я видела и не такое.

Справлюсь. Или очнусь от этого странного сна.

Четыре. Пять. Шесть.

Я — Хуана. Я — королева. И он заплатит за каждую секунду этого унижения.

Семь. Восемь. Девять.

Он не заметил, как мои пальцы сжались в кулак.

Десять.

Я понесу ребёнка от этой бесстыдной связи.

Я улыбнулась в темноту.

И начала ждать.

Неужели это возможно? После стольких лет ожиданий и приговора врачей?

Тогда это и будет настоящим чудом!

Ужаснули ли они меня? Нисколько! Потому что я не верю, что всё это взаправду!

Закрыла глаза. Совсем как в детстве: не вижу зла. Не слышу зал, тебя здесь нет!

Повторяю шёпотом, пока участливые женские руки раздевают меня, готовят к брачной ночи, оставляя в одной тонкой батистовой сорочке.

Кто-то заботливо снимает нательный крест, чтобы не осквернить Господа грехом, пусть и супружеским.

И снова чужие мысли!

Тебя здесь нет!

Виски пронзает боль и я услышала её голос. Голос Зины: «Вы теперь мать, которую предаст её сын, зачатый в эту ночь».

Я хочу сказать: «Хватит!», но она безжалостно продолжает говорить в моей голове: «Мать, которую объявят сумасшедшей. Жена, которую муж запирал в башне, пока весело трахал её фрейлин. Женщина, чьих детей вырвут из её рук, чтобы она сгнила в монастыре от старости и бессильной ярости. Как тебе такая судьба, Анна?»

Ответить я не успела. Меня подвели к постели и уложили. Как жертвенного ягнёнка на алтарь. И накрыли простыней.

Я всё ещё не открывала глаз.

Тебя здесь нет!

Но память услужливо подсказывала: он сейчас ляжет на меня — грузно, тяжело, по-хозяйски — и сделает то, что здесь называется «супружеским долгом», а на моём родном языке — легализованным насилием.

Но бедняга Хуана будет счастлива даже такой малой любви.

И я, Анна, акушерка с двадцатипятилетним стажем, увидевшая тысячи родов и среди них даже жертв насилия, почувствовала, как в горле встаёт ком.

А потом — как в груди разливается что-то другое.

Не мой страх. Не моя злость.

Это тело Хуаны вспоминало, как ненавидеть. Ненавидеть, чтобы заглушить любовь. Безответную, чёрную, сжирающую душу.

Руки дрожали. В висках стучало. И я открыла рот, чтобы сказать что?«Я не Хуана»?