INDIGO – На границе империй. Том 10. Часть 17 (страница 2)

В том, что за годы, что Алекс считался погибшим, он не растерял ни капли своих боевых качеств, вице-адмирал не сомневался ни на секунду. Скорее наоборот он подозревал, что там, вдали от привычной для него флота и службы, зять стал только опаснее, острее, безжалостнее к себе и к противнику. Он не раз видел два исхода за долгую службу на флоте. Видел разумных, вернувшихся из долгого плена сломанными, неспособными более служить на флоте, и видел других, кого те же самые годы плена не только ни ломали, они делали из офицера заточенный как острая бритва клинок, который не гнулся и не ломался, и на флот уже возвращался уже совершенно иной офицер. Судя по всему, с Алексом произошло именно второе.

Алекс уже, по сути, доказал это, когда в одиночку, без поддержки, без прикрытия, приняв бой против напавших на них Теней там, где любой другой на его месте предпочёл бы отступить и вызвать подкрепление, он выбрал другой путь и, спасая его дочь и своего медика, бросил вызов Теням. Как он только после этого сумел выжить, до сих пор для него было загадкой, не поддающейся никакому рациональному объяснению. Видимо, сказалась везучесть его зятя или что-то другое, чему вице-адмирал пока не находил названия, хотя и подозревал, что дело здесь скорее в холодном расчёте, чем в слепой удаче, в которую он, если честно, никогда особенно не верил.

Он на мгновение вспомнил запись с камер наблюдения, которую ему принесли в тщательно опечатанной папке с грифом «только для командования». В папке оказалась всего одна небольшая пластинка с записью, снабжённая, как он позже заметил, тройным контуром защиты от несанкционированного копирования — редкая по нынешним меркам предосторожность, говорившая сама за себя о степени секретности материала.

На ней было то, что зафиксировали все камеры наблюдения, находившиеся в ангаре и на корабле, запись, снятая в разных ракурсах, но складывавшаяся в единую, но ясную последовательность событий, которую аналитики службы безопасности восстановили и синхронизировали. Он помнил, как офицер службы безопасности, демонстрировавший записи, сухощавый, педантичный, разумный с неизменно прямой спиной и тихим, лишённым эмоций голосом, то и дело останавливал плёнку и, тыча указкой в застывший кадр, повторял одно и то же: что Алекс действовал крайне нестандартно, будто действовал по какой-то иной, никому не известной школе.

Вице-адмирал не ответил ему тогда, лишь неопределённо повёл плечом, скрывая за этим жестом целую бурю противоречивых чувств: гордость, страх, что-то похожее на суеверный трепет перед тем, на что оказался способен его зять, к которому он уже несколько раз менял своё отношение за последние годы от настороженного недоверия к сдержанному уважению и обратно, но сейчас он был рад, что именно он являлся отцом его внуков.

Вице-адмирал поднялся из кресла и подошёл к обзорному экрану вплотную, оперевшись головой о холодную раму. Отсюда с этой точки, звёзды казались чуть ближе, а тёмные силуэты кораблей — чуть более осязаемыми. На краю панели тускло светился незавершённый доклад аналитического отдела: колонки цифр, диаграммы перемещения оширских патрулей за последнюю неделю, помеченные тревожным жёлтым кодом сектора, — код, означавший на языке штабных протоколов повышенную, но пока некритическую степень угрозы.

Доклад формировался автоматически, по данным, которые стекались на станцию каждые несколько часов с сети разведывательных буёв, разбросанных вдоль всей демаркационной линии, — сырые массивы телеметрии проходили через несколько ступеней фильтрации и анализа, прежде чем аналитики штаба сводили их в удобочитаемые сводки для командования.

Он бегло, уже в который раз за вечер, пробежал взглядом знакомые цифры, будто надеялся высмотреть в них что-то новое, чего не заметил в предыдущие четыре захода, но цифры оставались всё теми же цифрами: активность оширских кораблей у захваченной станции выросла на семнадцать процентов за неделю, а количество патрульных вылетов по ту сторону демаркационной линии выросло почти вдвое. Он раздражённо убрал голограмму, и она послушно свернулась в тонкую светящуюся нить, прежде чем погаснуть совсем.

Это, конечно, была неслыханная наглость со стороны напавших, но вот что не укладывалось у него в голове, так это то, что флот до сих пор, спустя столько дней, не ответил на этот совершенно недружественный выпад оширцев. По его глубокому убеждению ответ должен был последовать давно, и максимально жёстко, так чтобы ни у кого в приграничных секторах не осталось и тени сомнения в том, чем заканчиваются подобные провокации. Мало им было захвата станции.

Да, технически станция была построена оширцами. Но по всем действующим соглашениям, по праву присутствия и освоения, закреплённому не одним десятком международных протоколов, станция принадлежала теперь им, и точка. И раз уж так вышло, что вопрос со станцией повис в воздухе, застряв где-то между дипломатическими нотами и осторожными формулировками имперской канцелярии, которая, судя по последним сводкам, всё ещё надеялась решить дело исключительно средствами дипломатии, было бы правильно, по мнению вице-адмирала, собрать кулак всей эскадрой и в два счёта, без лишних слов, объяснить оширцам, кто здесь на самом деле главный.

Он мысленно, в который уже раз, прикинул расклад сил, необходимый для такого удара: сколько крейсеров понадобится для основного удара, сколько ударных групп для прикрытия флангов, сколько времени потребуется на развёртывание и согласование маршрутов. По самым скромным прикидкам выходило не меньше трёх ударных групп: одна для прямого давления на захваченную станцию, включающая линкоры и крейсера; вторая — для прикрытия тылового направления на случай, если оширцы решатся на отвлекающий манёвр на случай и начнут перебрасывать резервы из-за полосы разрушенных систем и третья, резервная, составленная преимущественно из быстроходных фрегатов, готовая войти в бой в любой момент, если первые две увязнут дольше расчётного времени.

Расчёты складывались привычно, почти механически, за сорок лет службы он проделывал такие прикидки сотни раз, и пальцы сами, будто без участия разума, выстраивали в воображении порядок построения эскадр, но, как всегда в последние дни, мысль неизменно упиралась в одно и то же: без Алекса и его корабля любой план казался неполным, будто в хорошо пригнанном механизме не хватало одной, но самой важной шестерни.

Он поймал себя на том, что за годы штабной работы усвоил один горький урок: любой, даже самый выверенный план хорош ровно до того момента, пока не столкнётся с непредсказуемостью живого противника, и оширцы, судя по последним донесениям, вовсе не выглядели разумными, готовыми действовать по учебнику. Оставалось лишь гадать, что предпримут они, если увидят на подходе объединённую эскадру: отступят ли, выторговывая время для переговоров, или, напротив, ответят с той же неожиданной дерзостью, с какой захватили станцию.

В дверь тихо постучали, как положено по уставу.

Глава 2

— Войдите, — отозвался вице-адмирал, медленно поворачиваясь в сторону входной двери, хотя взгляд его ещё на мгновение задержался на обзорном экране, на медленно плывущих по нему звёздах. Они всегда действовали на него умиротворяюще, эти холодные, равнодушные к любым флотским трагедиям звёзды, рассыпанные по бархатной черноте, будто кто-то щедрой рукой рассыпал по тёмному стеклу горсть искр и забыл о них навсегда. В другой вечер он, пожалуй, задержался бы у экрана ещё на минуту, просто чтобы дать глазам отдохнуть от строк, отчётов и таблиц, но сейчас у вице-адмирала никакого умиротворения не было совсем.

Он успел ещё подумать, по многолетней штабной привычке, что в такой поздний час доклад редко приносит хорошие новости. За тридцать с лишним лет службы он выучил эту закономерность не хуже флотского устава.

Дверь с лёгким шипением разошлась в стороны, впуская в кабинет узкую полосу более яркого света из приёмной, на мгновение эта полоса разрезала полумрак кабинета пополам, скользнула по столешнице, по краю кресла, высветила пылинки, застывшие в воздухе, и погасла, стоило створкам сомкнуться за вошедшим. Флаг-лейтенант Ковак вошёл в кабинет быстрым уверенным шагом.

Молодой офицер, ему ещё не было и тридцати, но в глазах его уже поселилась та сдержанная серьёзность, которая появляется у разумных, слишком рано узнавших цену докладов начальству, начинавшихся со слов «связь потеряна».

Вице-адмирал помнил его ещё совсем молодым, нескладный лейтенант, только окончивший флотское училище, появившийся на центральной базе флота, он путался в порядке докладов, дважды за одну неделю умудрился перепутать местами сводки, за что получил от третьего заместителя командующего короткий, но выразительный разнос. Годы обточили эту неуклюжую старательность до полезной, почти хирургической точности, сейчас в этом подтянутом офицере трудно было узнать того нескладного юношу.

На его лице сегодня была видна усталость, едва заметная в тусклом свете кабинета, залёгшая тонкими тенями под глазами, но от внимательного взгляда вице-адмирала не укрывшаяся. Верный знак того, что и сам флаг-лейтенант не находил в последних сутках ни минуты, чтобы заняться собственным внешним видом: китель был выглажен наспех, ворот сидел чуть криво. На его форме под левым нагрудным карманом виднелась едва заметная отметина, потёртость или масляный след, видимо, следствие недавнего ремонта в одном из технических отсеков, куда он, судя по всему, спускался лично, прежде чем идти с докладом в этот кабинет, не побоявшись испачкать китель ради того, чтобы своими глазами убедиться в исправности оборудования связи, а не доверять чужим словам.