Имре Тренчени-Вальдапфель – Мифология. Фантастические истории о сотворении мира, деяниях богов и героев (страница 83)

Эпоху Сатурна в общественном отношении характеризует то первобытное состояние человека, при котором не существовало частной собственности, общественных различий и не была известна война. Значение храма Сатурна как хранилища казны объясняют тем, что в эпоху Сатурна все было общим и то, что сохранилось от этой идеальной общности имуществ, продолжало существовать уже в виде государственной казны, найдя свое место в храме Сатурна. Образцом для декабрьских празднеств в честь Сатурна — сатурналий послужили греческие кронии (Kronia), которые будто бы праздновались в Афинах. Однако очевидно, что греческий праздник ни по популярности, ни по значению не мог сравниться с римским. В период сатурналий соблюдались общественные идеалы эпохи Сатурна, по крайней мере в узко ограниченных хронологических рамках праздника — ежегодно с 17 по 21 или даже по 24 декабря. В течение этого времени нельзя было начинать войну, наказывать кого-либо, а в память о равенстве во времена золотого века на праздничном пиру господа и слуги сидели рядом друг с другом и господа даже прислуживали слугам. Правда, иногда по случаю праздника клиенты приносили своим патронам богатые подарки, так что праздник постепенно превращался в дополнительное бремя для бедняков. По предложению трибуна Публиция, выступавшего в защиту бедного люда, было принято решение, что бедные могут дарить богатым только восковую свечу. Об этом решении прочел в старых документах уже упомянутый Макробий, посвятивший в V веке н. э. сатурналиям особый труд. Вполне понятна роль восковой свечи в праздник, приходившийся на дни зимнего равноденствия. Поэтому можно предполагать, что реформа, имевшая определенную социальную направленность, не ввела нового элемента в уже существовавший народный обычай и оставила нетронутым один из характерных моментов этого праздника, вложив в него новый смысл.

Только две недели отделяли первые дни сатурналий от праздника Януса — Нового года. Если праздник в честь Сатурна ежегодно напоминал об идиллическом, счастливом первобытном состоянии человечества и обещал возвращение золотого века в конце времен, отмечал начало и конец исторического бытия человечества, то торжество в честь Януса выдвигало на первый план идею вечно обновляющегося, вечно возникающего, ежегодно все начинающего и все обновляющего времени. В период Римской республики день 1 января имел особое значение: на этот день приходилось торжественное вступление в должность в Капитолии новых консулов. Ибо Янус был богом всякого начала, всякого отправления в путь, всякого вступления. Он имел два лица, смотревшие вперед и назад. При входе куда-нибудь он видел и то, что было внутри, и то, что было снаружи. В свой праздник, в день Нового года, он равно не упускал из виду ни прошлого, ни будущего. Как страж дверей, он охранял входящих и выходящих, открывал и закрывал двери, в руках у него был ключ. Это двуликое божество скрывалось под двумя противоположными по значению именами: Патульций — открывающий и Клюзий — запирающий. Подобные имена имели и его две спутницы: Антеворта — обращенная вперед и Постворта — обращенная назад.

Выразительности и разъяснению римских религиозных обрядов помогала возможность связывать их с пластическими образами греческих богов. Характерно, что «ученый поэт» (poeta doctus) религиозных институтов римлян, Овидий, считал проблематичной божественную сущность Януса, так как в Греции не было аналогичного Янусу божества. Овидий не мог дать ему другой трактовки, кроме отождествления его с греческим Хаосом. Но уже за несколько десятилетий до Овидия Нигидий Фигул выводил образ Януса прямо из греческого Пантеона, ссылаясь на то, что греки почтили Аполлона эпитетом Тирайос (Thyraios) как бога дверей, а также на то, что братом римской Дианы, отождествляемой с Артемидой, сестрой Аполлона, можно считать римского бога Диана. Следовательно, Диана можно отождествить с Аполлоном-Фебом. Диан и Феб означают «блистающий». А бога Диана можно отождествить с Янусом, приняв во внимание созвучие их имен. Что касается двух, а в исключительных случаях и четырех, обращенных на все четыре стороны света ликов Януса, то можно сослаться на трехликое изображение Дианы-Гекаты. У этого старого объяснения находятся сторонники и в наше время, и их нельзя обвинять в безусловной ошибке. Большую ошибку совершают те, кто использует это объяснение в качестве доказательства отсутствия у римлян своей мифологии, для доказательства положения, что римская мифология является якобы простой копией мифологии греческой.

В случае с Янусом, если о таком случае вообще можно говорить, как и в случае с Сатурном, греческая форма помогла выразить италийское предание.

Если с Сатурна началась история человечества, то, согласно римской мифологии, история Италии началась тогда, когда Янус, древний бог-царь Италии, принял в свою страну Сатурна. Теперь к неизмеримой устойчивости доисторического периода присоединился фактор времени. Здесь уместно вспомнить, что философы, стремившиеся к раскрытию аллегорического содержания мифов, любили отождествлять имя Крона с греческим словом «хронос» — время. Первоначально Лацием правил Янус вместе с Камесом, от имени которого вся местность получила название Камазены. Имя же Януса носил древний город Яникулум, а затем холм Яникул. Янус же правил, когда к нему на корабле прибыл Сатурн. Янус не только охотно принял изгнанника-царя, но и разделил с ним свою власть, что принесло пользу народу, ибо Сатурн, введя земледелие, заложил в Италии основы исторического бытия. Памятью об этом древнем союзе можно считать изображение на лицевой стороне самой распространенной древней римской монеты — асса — двуликого Януса, а на обратной стороне — изображение корабля Сатурна. Об этом свидетельствует также детская игра в деньги: кидая монету, вместо восклицания «голова или надпись?» дети в Риме говорили тогда «голова или корабль?». Здесь детская игра — верный свидетель старины, Justus testis vetustatis.

Таким образом, присутствие Сатурна в Италии заложило основы культуры и исторического бытия италийцев. Конечно, опасности такой абстрактной формулировки налицо: миф — не философия истории, да и вообще не философия, занимающаяся отвлеченными понятиями. Однако римский миф — это прежде всего миф исторический. Часто он преобразует мифологию природы, взятую у греков в готовом виде, в историческую мифологию. Для того чтобы дать представление о специфически римском значении мифа, мы вынуждены иногда переводить непосредственный язык мифологических образов на язык наших собственных понятий. Мы должны лишь дать себе отчет в том, что этим мы не исчерпываем значения мифа; самое большее — мы ссылаемся на него, и мы не подменяем значения мифа, а лишь подготовляем к пониманию мифического образа, и это скорее похоже на познание произведения искусства, а не философского тезиса.

Но история — это не только развитие культуры и не только спокойное и идиллическое развитие земледелия народом, вышедшим из состояния варварства. Борьбу в историю Италии внес Эней, явившийся сюда из Трои. Он видел под стенами Трои войну, которая является великим образцом мифологической войны. Римская мифология приписывала Энею не только стремление к поискам новой родины для богов Трои, утративших свою родину, но и вполне определенную роль в истории Италии. По римской мифологии, Эней, своим появлением разделив древние народы Италии, столкнул их друг с другом. Диомед, греческий герой, поселившийся в Италии после Троянской войны, герой, противостоявший под Троей Энею, с ужасом думает о том, что Троянская война будет продолжена теперь уже на земле Италии и нарушит спокойствие золотого века страны Сатурна. И если впоследствии союз, заключенный Энеем с народами Италии, привел к миру и рождению нового народа, то этот же союз окончательно заменил золотой век тяжелыми перипетиями кровопролитной борьбы периода исторического существования. Некоторые элементы старого счастливого бытия сохранились только в обиходе жизни крестьян. Это обстоятельство иногда используют для доказательства того, что крестьяне Италии — это остатки древнего народа Сатурна.

Когда Эней перенес из Трои Пенаты, поставленные в центре государственного культа, он поселил в Италии новых богов, не оттеснив при этом на задний план старых представителей италийского пантеона. Этот момент, отмеченный древним римским эпосом, наиболее характерен для отношения римлян к религии, проявляющегося не единожды в истории Рима: введение все новых и новых культов в качестве государственных институтов не вело к снижению значения старых культов. В общем, в Риме до введения христианства признание новых богов никогда не означало вытеснения старых богов; даже наоборот, новые культы должны были занимать свои места в ряду богов в соответствии с их отношением к давно признанным культам. Камилл в уже цитированной речи с гордостью ссылался на то, что римляне перенесли в Рим чужих богов и ввели почитание новых богов, не забыв своих старых религиозных обязанностей. Типичным результатом борьбы, изображаемой в римских преданиях, являются не победы одного древнего народа над другим и не уничтожение побежденного народа, а соглашение борющихся сторон и слияние двух народов в один (троянцы и италийцы, а затем римляне и сабиняне).