Имран Фаикоглу – Дом умирающих книг (страница 2)

Марат достал толстый конверт и положил его на стопку других книг.

— Здесь с избытком, вы увидите.

Я не стал спорить.

— Спасибо вам, — сказал он уже в прихожей, крепко, но аккуратно прижимая книгу к груди.

Я закрыл за ним дверь. В мире стало на одну спасённую историю больше.

Не успел его аромат раствориться в запахах тленной бумаги, как в дверь постучали — на этот раз коротко и властно. Я открыл, и Марат, не дожидаясь приглашения, шагнул обратно в прихожую, оставив меня в полном недоумении.

— Вы… что-то забыли? — наконец, выдавил я.

Он снял смоляно-чёрные очки, и его пронзительный взгляд больше ничего не скрывало.

— Безусловно. Я забыл предложить вам настоящую работу. Надеюсь, вы не откажетесь.

Я молчал, пытаясь осмыслить эту внезапную перемену.

— То, чем вы занимаетесь, — это искусство, — сказал он, внимательно оглядывая мои книжные башни.

Марат достал телефон, открыл на нём фотографию и повернул экраном ко мне. На снимке был виден огромный зал, похожий на старинную библиотеку, но в состоянии чудовищного запустения: стеллажи из тёмного дерева, затянутые паутиной, и тысячи книг, поражённых плесенью, сыростью, временем.

Я заметил фолиант с расколотым, как пересохшая земля, переплётом. Даже на фото было видно — это издание XVI века, не позже. Очень редкое.

— Это только малая часть, — сказал Марат. — Всё наследие рассыпается на глазах. Я готов платить любые деньги. Но мне нужен не просто реставратор, а человек, который сможет этим жить. Сможет сохранить многовековую тайну нашей семьи.

Он убрал телефон и, не дожидаясь моей реакции, продолжил:

— Не спешите с ответом. Подумайте. Это шанс спасти не одну историю, а тысячи.

Марат сделал паузу, направляясь к выходу, и уже в дверях обернулся:

— Я позвоню завтра.

Мой мир — моя тихий, упорядоченный плацдарм для войны со временем — вдруг показался таким маленьким, почти игрушечным. Там, на этих фотографиях, шла настоящая битва, и целая армия памяти проигрывала её — пыли, запустению, разрухе.

— Работу никто не отменял, — подумал я, силясь вытряхнуть из головы эти картины. Нужно возвращаться с полей грез о великих битвах в свой скромный, тихий окоп. Через пару часов должен был прийти за своим трехтомником Достоевского 1958 года другой заказчик.

Это было обычное советское издание, не представляющее коллекционной ценности. Его «травмы» были не ранами от забвения, а шрамами от любви: сломанный от сотен прочтений корешок, выцветшее кофейное пятно на страницах с речью старца Зосимы, десятки карандашных пометок, почти стершихся от времени.

Я работал над книгами двое суток. Теперь мне оставалось лишь проверить качество склейки.

Ровно в назначенное время раздался тихий, почти извиняющийся звонок. На пороге стояла Алла Петровна, учительница на пенсии. Её тонкие плечи сгибались под тяжестью скромного пальто, а в добрых глазах застыло ожидание чуда.

Едва Алла Петровна вошла в комнату, её лицо озарилось при виде трёхтомника. Книги выглядели помолодевшими, но не утратили своей сути. Я намеренно не стал выводить старое пятно на одной из обложек: это был шрам, хранящий воспоминания.

— Как новенькие... только лучше, — прошептала пожилая учительница. Взяла один из томов и, пролистав его, остановилась на знакомой странице. — Вот здесь, помню, мы с покойным мужем спорили до хрипоты... Женя говорил, что Алёша — ангел, а я — что он просто человек, который каждый день заново выбирает добро.

Взгляд её подернулся влажной дымкой. Я заметил, как по дряблой щеке медленно скатилась одинокая слеза и затерялась в глубокой морщинке у уголка губ — там, где когда-то жила улыбка.

— Спасибо вам, — она достала из кошелька несколько аккуратно сложенных купюр — ровно оговоренную сумму.

Я принял деньги. Этот скромный гонорар настолько разительно контрастировал с утренним конвертом, что я невольно задержал на нём взгляд.

В книгах пишут об опасности денег, но это лишь половина правды. Их настоящая сила и опасность — в том, кем ты становишься, когда их мало. И кем рискуешь не стать, когда их нет совсем.

Всю свою жизнь я существовал в режиме этого дефицита. Я знал цену каждой неоплаченной квитанции, каждой сэкономленной на еде копейке, которую можно было потратить на редкий клей или кусок хорошей кожи.

Но и у больших денег есть своя цена, и об этом книги тоже говорят. К сожалению, извечные весы работают иначе. На одну чашу бросают золото, а на другую обычно требуют положить нечто невесомое, но бесценное: сначала — молчание, потом — свободу, а в конце — остатки совести.

Деньги Аллы Петровны были благодарностью. Пачка Марата — поводком на шее. Понимал ли я это? Может быть. Но кому интересны мысли, когда они затуманены нищетой?

3

Утром я взялся за другую книгу — «Создание Римской империи» 1965 года. Заказчик говорил о ней с умилением и ноткой трагизма. Я открыл книгу. Пожелтевшие страницы пахли пылью и чем-то неуловимо сладким, как старые письма. На форзаце, выведенная аккуратным инженерным почерком, виднелась надпись:

«Гасану. Помни, что и Вечный город начинался с первого камня. Верь в свою мечту. Папа. 1968 г.»

Гасан, видимо, получил книгу еще мальчишкой, мечтавшим о великих свершениях.

Я осторожно пролистал страницы. Некоторые абзацы, посвящённые строительству акведуков и дорог, были строчка за строчкой подчёркнуты карандашом. На полях, рядом с описанием политических интриг Цезаря, виднелась короткая пометка: «Главное — не бояться».

Умиление заказчика было понятно — это тепло воспоминаний о вере отца. А откуда в его голосе был этот трагизм? Возможно, мечта, которой была посвящена эта книга, так и не сбылась. И моя задача теперь — не просто отреставрировать бумагу и кожу, а сохранить эту незримую, хрупкую историю о несбывшемся Риме одного конкретного человека.

Я откупорил флакон с перекисью водорода и смочил ватный тампон, прижав его к горлышку. Когда вата пропиталась, я, затаив дыхание, начал медленно проводить им по сероватым разводам плесени на полях страниц. Послышалось тихое шипение. Налёт на глазах начал светлеть и растворяться, оставляя после себя влажный след, который я тут же промакивал сухой ветошью. Работа была монотонной и требовала внимания — чуть передержишь, и химия повредит саму бумагу. Сантиметр за сантиметром я очищал поля, и под стёртой плесенью проступали новые карандашные пометки,.

Телефон зазвонил – я оставил его рядом, но руки-то всё равно теперь заняты. Я перевел взгляд, не прерывая процесса. Незнакомый номер, но я догадывался, кто это. Пришлось отложить тампон, вытереть пальцы и ответить.

— Слушаю.

— Шамиль? Это Марат, — голос в трубке был спокойным и уверенным.

— Говорите, — коротко ответил я, всё ещё глядя только на книгу о Римской империи.

— Хотел узнать, приняли ли вы решение?

— Я еще думаю.

Марат на том конце провода сделал едва заметную паузу.

— Думаете? — в его голосе проскользнуло удивление, смешанное с легким нетерпением. — Шамиль, такие предложения не делают дважды. Это не просто работа. Это возможность оставить след. Настоящий. А не возиться с макулатурой по заказам пенсионеров.

Его слова задели за живое. Я некстати вспомнил учительницу. Но промолчал.

— В чем проблема? — голос Марата стал мягче, но настойчивее. — У вас будет лучшая в стране мастерская, любые материалы, полный доступ. Или вам просто нравится сидеть в этой пыли, Шамиль? Вам нравится сама идея, что вы — одинокий спаситель?

Он попал в точку. Болезненно, точно, как хирург скальпелем. Работа, которую он предлагал, даже со всеми ее благами, была не отвоёвыванием, а вторжением.

— Я не... — начал я и осекся.

Что я мог сказать? Что боюсь выйти из колеи? Что его мир сплошной эффективности и проектов пугает меня?

— Послушайте, — сказал Марат, — я не пытаюсь вас купить, хотя деньги и правда очень хорошие. Я пытаюсь дать вам возможность делать то, что вы любите, в масштабе, которого вы заслуживаете. Хватит спасать рядовых. Пора командовать армией.

Он снова сделал паузу, давая мне время.

— Я жду вашего звонка до завтрашнего полудня, — повторил Марат, и теперь это был даже не ультиматум, а, скорее, констатация факта. — Подумайте, что для вас важнее: процесс или результат.

Гудки. Я медленно опустил телефон. «Процесс или результат». Марат разделил сейчас мою жизнь чертой, произнеся эти два слова, и я понял, что всегда выбирал первое.

Но правильно ли это было?

4

Миша почувствовал мою растерянность. Утром он занес мне контейнер с овсянкой и так и прилип с вопросами у двери.

— Так, выкладывай, — он без предисловий просканировал меня взглядом с головы до ног. — Что случилось? На тебе лица нет.

— Ничего, — я попытался улыбнуться, но, кажется, только скривил губы. — Не выспался просто. Спасибо за кашу.

Я сделал вид, что собираюсь закрыть дверь, но он уперся в нее рукой.

— Не ври мне. «Не выспался» — это когда у тебя мешки под глазами. Каждый день, собственно. А сейчас у тебя взгляд такой, будто ты только что сделку с дьяволом заключил. Ну или, как минимум, взял ипотеку на сто лет.

Его шутка попала так близко к цели, что у меня на миг перехватило дыхание. Врать лучшему другу в глаза — отличное начало нового дня.

— Миш, правда, всё сложно. Давай не сейчас, а?