Иммануил Кант – Лекции по метафизике. Том 2 (страница 20)

Автор говорит ещё о возникновении и исчезновении и говорит, изменение из несуществования в существование есть ortus (возникновение), и обратно есть interitus (исчезновение). Ortus ex nihilo есть происхождение субстанции, об акциденциях нельзя сказать, что они возникли из ничего – ex nihilo ortum est есть то, части чего имели предсуществование. Аннигиляция (Annihilatio) также касается лишь субстанции, акциденции суть лишь модусы существования (modi existentiae) субстанции. Но это не изменение самой вещи, ибо оно может происходить only с существующими вещами. Ortus означает бытие, которому предшествует небытие. И interitus, которому следует небытие. В явлении субстанцией является то, что остаётся, тогда как определения меняются. Это есть условие, при котором мы называем нечто первично-субстанциальным, а именно, что оно пребывает. Ибо если бы не было ничего пребывающего, что не возникало бы и не исчезало, мы не могли бы иметь опыта об изменении. Должна быть субстанция, изменение которой мы только и можем воспринимать. У того, что пребывает, было состояние А, и теперь состояние В, следовательно, оно изменено чем-то, и это perdurabile (пребывающее) мы называем субстанцией. Когда говорят, всё в мире изменчиво, это значит: возникает и исчезает nothing but акциденции и соединения тел.

2. Способ и образ, каким части сложены, т.е. форма. Сущность всякого сложного состоит в форме, т.е. в modo compositionis. Древние говорили: forma dat esse rei. Под этим они понимали, что материя в каждой вещи есть нечто реальное, но форма составляет различие вещей; и мы должны мыслить её скорее, чем вещество. У субстанции уже многое представлялось как содержащееся в ней, но это были не части, например, душа состоит не из мыслей; они ей присущи. Следовательно, есть nexus, который есть не nexus сложения, но nexus присущности. Мы берём теперь первый; сложное, поскольку оно не рассматривается как часть чего-то другого, есть целое (totum). Целое и сложное оба относятся к частям. – Многое, поскольку оно становится агрегатом воедино – здесь это называется сложное и, когда многое однородно, количество (quantum). Теперь мы говорим лишь о сложном как таковом (compositum quatenus est compositum). Реальное сложное есть то, части которого могут существовать также и сами по себе вне связи с другими – части которого никогда не могут существовать вне связи с другими, есть идеальное, например, умозаключение есть идеальное сложное, его части могут существовать только в душе. Тело есть реальное сложное. 3. Части реального композита находятся в общении (commercio), и все субстанции, поскольку они пребывают в общении, составляют реальный композит. Общение есть взаимное влияние (influxus mutuus), ибо каким иным образом возможно общение различных субстанций, как не через то, что одна определяет нечто в другой? Ведь субстанции воздействуют друг на друга; например, в теле все части находятся в общении; то, что не в общении, не принадлежит к нему. Связь высшей причины со своими следствиями ничего не связывает, не является общением. Следовательно, причина не принадлежит к числу следствий.

4. Всякое целое, состоящее из субстанций, состоит из простых субстанций. Еще заметим: автор вопреки Лейбницу утверждает, что композит не следует называть субстанцией, хотя бы его части и были субстанциями, ибо сложение есть лишь акциденция. Это, конечно, верно, но есть не что иное, как тонкость различения. Лейбниц говорит, что тела суть субстанциальные феномены; они кажутся таковыми, но лишь части их суть субстанции. Вероятно, он вкладывал в это иной смысл, нежели тот, который ему приписывают Вольф и автор; иначе он всегда мог бы придерживаться этого [мнения], что всякий легко понимает. (Монада есть не что иное, как единство неделимой субстанции, т.е. такой, которая не может быть мыслима далее как агрегат множества субстанций. Теперь возникает вопрос: о всяком ли субстанциальном композите можно сказать, что он состоит из простых субстанций, т.е. является ли он монадным? – Да, поскольку он есть ноумен, ибо всякая связь есть не что иное, как отношение. Поскольку субстанции по определению знают внешнее существование сами по себе, то можно устранить все отношения, и субстанции останутся и будут простыми. Ибо если бы они не были просты, то сложение не было бы устранено. Но как обстоит дело с реальным композитом как феноменом? То, что представляется как субстанциальный композит лишь посредством чувств – и где даже субстанции являются таковыми лишь для чувств, – то здесь это отпадает, ибо доказательство рушится. Явление субстанции не есть сама субстанция, и то, что справедливо в отношении последней, не применимо к первому. Допустим, тело состояло бы из простых частей, но из этого не следовало бы, что его тень состоит из простых миль. Если мы устраним всякую сложность, то не останется ничего.)

5. Если в композите из субстанций ничто не является субстанцией, кроме частей, от которых мы абстрагируемся от всякой композиции, являющейся лишь акциденцией их взаимного отношения, то остаются субстанции, которые суть [сущности] без сложности; следовательно, в каждом субстанциальном композите субстанции суть простые части. Если я отвлекусь от всякого отношения, то останется простое. Это совершенно верно, если я говорю о композитах, поскольку они суть ноумены, ибо рассудок не может мыслить ни одного композита без того, чтобы прежде не помыслить простые субстанции. Простое есть субстрат всего сложного у ноуменов. Композиция есть отношение субстанций, поскольку они находятся в общении; но это не имеет места в случае феноменальной композиции. Реальный композит, поскольку он есть явление, рассматривается в пространстве. Пространство не состоит из простых частей, следовательно, и композит тоже. О постоянном явлении я не могу сказать того, что справедливо в отношении субстанций, поскольку они мыслятся рассудком. Тела суть явления и находятся в пространстве, следовательно, не состоят из простых субстанций. Если бы мы познали неизвестное, лежащее в основе тел и производящее телесные явления, то мы познали бы исключительно простое, находящееся в общении. В явлении мы превращаем феномены в субстанции, но мы должны при этом оставаться при понятии субстанции, ибо постоянное явление его допускает. Чтобы говорить о простых сущностях, мы должны выйти из мира чувств, но тогда у нас не будет доказательства объективной реальности нашего понятия, ибо мы не можем привести ни одного примера; но со всеми явлениями это осуществимо. Композиты, примеры которых я могу привести, суть гипостазированные феномены (phaenomena substantiata). Однако то, что справедливо в отношении ноуменов, к ним неприменимо.

6. Познали ли мы благодаря этому учению что-либо новое? Нет, ибо через категорию субстанции мы не познаем вещей. Опыт должен давать нам примеры – а это есть явления. Мы точно так же не можем понять, каким образом субстанции должны составлять целое – в отношении явлений, находящихся в пространстве, это возможно, – но не каким образом субстанции сами по себе, ибо здесь мы должны отвлечься от пространства, поскольку оно есть форма чувственного созерцания. Мы ведем речь теперь о пространстве и времени.

Пространство и время суть не определения вещей, поскольку они мыслятся рассудком, но поскольку они даны нашим чувствам; следовательно, они суть формы созерцаний. (Мы подходим теперь к важным понятиям такого рода, что, если нам удастся раскрыть их природу, они изменят весь план метафизики и изгонят все те противоречия, которые лишили метафизику ее кредита.) Пространство есть внешнее чувство, время – внутреннее. Материей всех явлений является ощущение, и то, чему оно соответствует, есть реальное. Философия: реальное мы познаем лишь a posteriori, формальное же – a priori. Представление о воздействии объекта на нас есть ощущение, стало быть, нечто субъективное, и мы должны познавать его исключительно a posteriori. В нашем чувственном познании имеется нечто, относительно чего мы имеем представление a priori, – это форма явления: для внешнего [явления] – пространство, для внутреннего – время. Они суть та форма, в которой объекты будут являться нам, когда они воздействуют на нас; поэтому мы можем представить себе многое, чего никогда не видели, например, конусы и пирамиды, как в геометрии; соответственно, пространство и время можно познавать a priori.

Кроме явления, в опыт входит еще нечто, ибо он не есть просто восприятие, но единство взаимосвязанных восприятий согласно всеобщим правилам. Материя должна быть дана, форма же состоит в рассудочных понятиях. Таковы категории; они составляют форму всего человеческого опыта – и единство явлений a priori; это также категории, например, субстанция; они суть не что иное, как связь многообразного в явлении согласно правилам. – Таким образом, мы можем познавать a priori:

1. Форму созерцания, то есть пространство и время, и

2. Форму рассудка, поскольку она применяется к чувственности; или форму мышления объектов, являющихся нам; это есть рассудочное понятие и составляет форму опыта.

Пространство и время, принадлежащие чувственности, и категории, принадлежащие рассудку, составляют те понятия, которые мы можем иметь a priori и которым можем дать соответствующие объекты в опыте. У нас есть также иные трансцендентные понятия, которым, однако, не может быть дан никакой объект в опыте; их следует отличать от трансцендентальных. Последние суть такие, посредством которых я лишь представляю возможность синтетического познания a priori; «трансцендентальный» можно передать по-немецки как überschwenglich [превосходящий, выходящий за пределы]. Понятия имманентны, если их пример может быть дан из опыта или по аналогии с опытом. – Эти понятия суть основа возможности познания a priori – и синтетического познания a priori. Они всегда были камнем преткновения.