Имант Ластовский – У незримой границы (страница 67)

- Возможно, кого-нибудь из этих узнаете? - Он подал старушке групповой снимок с подписью внизу: «Рундальский дворец».

Мамаша Салинь долго приглядывалась, потом придвинула очки поближе к глазам.

- Да, многих тут я знавала, - сказала она. - Этот - Марцис Вецгайлис, на войне пропал. Это - Петерис Лапинь, после войны был бригадиром в нашем колхозе.

- Он и сейчас там работает? - раскрыв блокнот, спросил Розниек.

- Что вы! - замахала руками бабушка Салинь. - Лет, почитай, пять как помер. Стар он был и хворый. А вот и барыня наша, а с нею рядом - да это же он, ей-богу, Хлыщ! Ишь как к ней притулился!

- Хлыщ? - Розниек всмотрелся в снимок, а затем протянул его Леясстрауту. - Вы помните этого человека?

- Помнить-то помню, - подтвердил Леясстраут. - Но как он тут очутился? Он же вроде птицы перелетной - приедет, поживет, уедет. На людях показываться не любил. Хозяйка писала ему письма и чаще всего сама ездила в Ригу.

- Откуда вам известно о письмах?

- Я отвозил письма на почту. На конвертах было написано: «Господину Круминю. Рига, улица Марияс, тридцать девять, квартира двадцать семь», или наоборот: «Дом двадцать семь, квартира тридцать девять».

- Значит, говорите, господину Круминю, - повторил Розниек. - Улица Марияс, тридцать девять, квартира двадцать семь или дом двадцать семь, квартира тридцать девять.

Леясстраут удивленно обернулся к Розниеку, но ни о чем не стал спрашивать.

Следователь вновь вручил альбом бабушке Салинь.

- Посмотрите, пожалуйста, до конца, может, еще попадется этот Круминь или какая-нибудь знакомая личность.

Вскоре бабушка Салинь воскликнула:

- А вот, сынок, погляди-ка! Вот он самый и есть - Хлыщ с Каролиной на мотоцикле.

- У Круминя был мотоцикл? - спросил Розниек.

- Раза два приезжал на нем, - ответил Розниеку Леясстраут, - английской или немецкой марки. Хозяйка уезжала вместе с ним в Ригу и жила там по нескольку дней. Лишь тогда мы с Кате, бывало, могли вздохнуть свободно.

- Более никого не знаю, - заявила бабушка Салинь, возвращая альбом.

Розниек, пошарив в портфеле, достал металлическую чернильницу - индейца с конем у колодца.

- Отличная вещица! - восхитился Леясстраут. - Антикварная. Где приобрели?

Бабушка Салинь поправила съехавшие на нос очки и восторженно вскрикнула:

- Как живые!

Розниек, убедившись, что оба они видят этот предмет впервые, все же спросил на всякий случай:

- А раньше вы никогда этой штучки не видели?

- Нет, - согласно ответили оба. Розниек вынул бланк протокола, уселся поудобней за стол и начал писать.

Леясстраут задумчиво стоял посреди комнаты.

- Я понимаю, - сказал он, глядя почему-то в потолок. - У вас есть свои служебные секреты, которые разглашению не подлежат. И тем не менее у меня к вам просьба. Мне не безразлична судьба Катрины, потому я хочу знать все до конца… Безусловно, когда это станет возможным… Если я смогу чем-либо быть полезен, всегда к вашим услугам, в любое время. Розниек продолжал писать.

- Сейчас мы проверяем новую версию. Обещаю, если дело прояснится, вы все узнаете. А за предложенную помощь - благодарю.

Леясстраут размашисто подписал протокол и придвинул листок мамаше Салинь, затем быстрым взглядом окинул комнату, словно желая убедиться, что ничего тут не забыл, и, прихрамывая, направился к двери.

Бабушка Салинь засеменила вслед за ним.

XXIX

До войны улица Марияс, была замощена булыжником. Магазинов и лавчонок на ней было великое множество - больших и малых, торговавших всякой всячиной.

Со звонким цокотом мчались пролетки легковых извозчиков, мелькали желтые спицы высоких тонких колес. Толстые кучера в черных кожаных фартуках чинно восседали на передках и время от времени, больше для порядка, охлестывали лошадей кнутом. Глаза лошадей сбоку были прикрыты шорами, дабы не глядели по сторонам и не пугались неуклюжих автомобилей и трамваев с открытыми площадками, со звоном и лязгом тащившихся по рижским улицам.

Босоногий мальчишка Арвид Кубулис носился по этим улицам в ораве таких же, как он, пострелят. Летом катался, примостясь на задней оси колясок, а зимой на коньках, зацепившись проволочным крюком за извозчичьи сани.

По этой самой улице Марияс шагал Кубулис в день Первомая сорок первого года, а в июне шел с комсомольским отрядом на фронт. За послевоенные годы преобразилась старая улица. Просторные витрины магазинов, вместительные автобусы и троллейбусы, юркие «Москвичи», «Жигули» и «Волги» нескончаемыми вереницами мчат в обоих направлениях по гладкому асфальту.

Хорошо зная довоенную улицу Марияс и многих ее жителей, Кубулис отправился в Ригу сам. В доме тридцать девять с тех давних пор и по сей день проживал друг детства Кубулиса. Прокурор решил поначалу не обращаться в официальные инстанции, не рыться в архиве, как обычно поступают в таких случаях. Он хотел сперва выяснить по возможности больше о Кришьяне Крумине, или Хлыще, некогда наезжавшем в Юмужциемс к Каролине Упениеце. У него не было уверенности, что Круминь имеет какое-то отношение к смерти обеих Упениеце. Однако проверить необходимо каждую версию.

На тридцать девятом доме давным-давно другой номер, да и выглядит теперь это здание совсем иначе.

В списке жильцов Кубулис, к своему удовлетворению, обнаружил то, что искал: «И. Думинь, квартира одиннадцать». Там же, где и раньше.

Дверь долго не открывали. Затем послышались шаркающие шаги и сонный мужской голос:

- Кто там?

- Скажите, пожалуйста, Илмар Думинь дома?

- Сейчас отопру. - Замок щелкнул, и перед Кубулисом предстал старый, сгорбившийся человек с сухой желтой кожей и впалыми щеками.

- Мне нужен Илмар Думинь, - повторил Кубулис. Человек подозрительно оглядел Кубулиса с головы до ног и на вопрос ответил вопросом:

- Зачем он вам?

Кубулис замялся. Не так уж удобно разговаривать через порог, а войти его не приглашали.

- Меня зовут Арвид Кубулис. Когда-то в детстве мы дружили. Я жил в соседнем доме…

Старообразное лицо человека сразу изменилось, разгладились морщины, сердитые глаза подобрели.

- Не узнаешь? Да, здорово я постарел!

- Илмар! Неужели это ты? - Кубулис был потрясен. Вот что сотворило время с некогда стройным и подвижным пареньком!

- Заходи, заходи! - Илмар Думинь отступил на шаг, пропустил Кубулиса и запер дверь.

Все тут до боли знакомое. Только на однотонных светло-коричневых стенах появилось несколько современных гравюр, и комната обставлена рижской «Юбилейной» мебелью с витриной и широкой секцией.

- О, у тебя масса отличных книг! - воскликнул Кубулис и направился к секретеру.

- Теперь, дружище, времени у меня хоть отбавляй. Только тем и занимаюсь, что книжки читаю да дочке помогаю по хозяйству. Доктора запретили работать, дали вторую группу. Что поделаешь - инвалид!

- Это где же ты так?

- Известное дело, в Освенциме.

- В Освенциме?!

- Отец у меня, если помнишь, был железнодорожником…

- Как не помнить!

Пригласив Кубулиса сесть, Думинь также опустился в кресло.

- И я пошел по его стопам, - принялся он рассказывать. - А когда мы взорвали эшелон с фашистскими танками, подался к партизанам. Но не повезло - во время разведки угодил в лапы фрицам. Сперва мной занимались гестаповцы. Потом попал в Освенцим, Сам удивляюсь, как удалось выжить. После войны снова работал на железной дороге, но здоровье было подорвано. Вот и пришлось уйти на пенсию. А что ты поделывал все это время?

Думинь вновь помрачнел. Он, видимо, жалел, что сразу все выложил о себе, не узнав, чем все эти годы занимался его бывший товарищ.

От Кубулиса не ускользнула внезапная перемена настроения.

- Моя судьба сложилась удачней. Воевал, затем окончил юридический факультет, теперь работаю прокурором.

- Прокурор - это хорошо, - неопределенно протянул Думинь. - Прокуроры нам пока нужны, даже очень нужны. Ты здесь, в Риге?

- Нет, в сельском районе.