Иман Кальби – Турецкая (не)сказка для русской Золушки (страница 9)
Нейтральная на вид, не смотрящая в глаза и не церемонящаяся горничная тихо произнесла, что мне нужно идти в кабинет к хозяину. Он располагался там же, где офис дяди Керима. Сердце ушло в пятки.
Что он опять будет делать? Как будет себя вести? Никто не отделяет теперь меня от него, ничто не защищает…
В офисе, который теперь был удивительным образом переделан под стиль нового хозяина — тяжелый люкс антиквариата сменили темные современные тона и лаконичные силуэты, я обнаружила не только его, но и… боже, даже забавно.
Айгерим, Аише и… невеста Кемаля. Я даже забыла, как ее зовут. Все в сборе. Неприятно, но… в то же время, камень с души упал. При них он хотя бы не будет ко мне приставать…
— Звал? — спросила я с порога на английском, перед этим молча кивнув женщинам. Идиотская ситуация. Убивает эта моя зависимость от них…
Кемаль поднял на меня свой тяжелый черный взгляд. Скулы напряжены.
За столом главы он выглядел намного старше, чем я привыкла его воспринимать…
— Проходи, Мария, — произнес он, кивая на стул напротив. Он был расположен так, чтобы подчеркнуть — я пришла не на праздный разговор, а «на ковер», как нижняя по статусу. Сцепив зубы, молча села.
И снова наши взгляды встречаются.
— У меня не так много времени, но… судя по всему, твое положение нужно обсудить. Мы все знаем, почему ты тут…
— Да… я как раз думала поговорить с юристом и…
— Нет смысла ни в каком юристе, Мария, — он протягивает мне заверенный нотариальный перевод завещания деда, — вот наследство деда. Там ни слова о тебе. К нему прилагаются купчие. Все отели в Турции, которые он имел в собственности с твоим отцом, были с выкупленной у него еще полгода назад долей. Это значит, что на момент смерти Кравцова у него не было недвижимого имущества в нашей стране, а деньги за свою часть он получил и переправил в Россию раньше.
— То есть… — я сипну. Сипну и проваливаюсь в бездну…
— В том смысле, что в Турции тебе не на что претендовать, Мария…
Я обескураженно молчу. Чувствую на себе злорадные темные взгляды. Я в ужасе, ужасе…
— Я передам тебе документы и телефон адвоката. Ты спокойно можешь с ним пообщаться, все прочитать и изучить, если есть сомнения по поводу моих слов… Он неплохо говорит на английском, но… раз уж на то пошло, мой тебе совет — начинать говорить на турецком. Больше под тебя никто подстраиваться тут не будет. Ты прислуга и ты будешь подстраиваться…
— В смысле? — подняла на него взгляд недоумения, услышав позади сдавленный смешок. Наверное, мои щеки сейчас были красными… Горели они уж точно так, словно бы их поджарили на костре…
— Мой дед мертв, Мария. Все ваши договоренности и его поблажки в отношении тебя умерли вместе с ним, — произносит Кемаль после паузы.
Четко. Хладнокровно. Испепеляя меня своим черным взглядом, — Теперь я во главе холдинга. И в отличие от него, я не питаю сентиментальности к России и благотворительностью не занимаюсь. Раз уж ты теперь живешь за счет моей семьи, придется работать. Будешь горничной в моем головном отеле! В смысле, здесь, где живет семья. К работе можешь приступать прямо сегодня.
Тебе принесут униформу. И не надо так смотреть. Это справедливая сделка. С честной зарплатой. Мы не собираемся тебя эксплуатировать как рабыню.
Работа — вознаграждение. На жалование можешь учиться и заниматься всем, чем захочешь в пределах допустимого, ибо у всех сотрудников нашей сети есть определенные обязательства и правила поведения. С ними ты тоже ознакомишься. Юридический отдел составит типичный договор и подпишет его с тобой как с наемной рабочей силой. Все честно. Это даст тебе защиту от твоих недругов в России, поможет стать невидимой и… будет справедливо в части того, что за все нужно платить…
Последняя его проклятая фраза — явно шире по значению… Урод мстит мне. Указывает на мое место. Он ничего не забыл. Ни одной нашей стычки. Ни одного моего отказа. Он одержимый ублюдок. Злопамятный и подлый…
Я слышу злобные смешки его сестры, матери и невесты. Три мымры смотрят на меня так, как на Золушку в до боли известной сказке. Недоброй сказке…
Я сижу перед ним, словно бы оглушенная… Как⁈ Как так могло произойти⁈ Еще три месяца я была дочерью российского миллионера…
А теперь я игрушка в руках его наследника. Я как мышка для кота… Его улыбка сейчас — обещание мести и предвкушение того, что он сделает с беззащитной сиротой, которая осмелилась не один раз сказать ему нет… Во что превратилась моя жизнь⁈ Очередная сказка о русской Золушке в Турции? Как говорит этот мерзавец, Пепелине? Только Пепелина тоже в конечном итоге обрела счастье, а мне никто не обещает, что добро в ней победит…
Глава 12
Смотрю на свой паспорт. Перевожу глаза на кровать, где лежит черное монашеское платья до пят. И как в нем, интересно, работать?
В легких лава. Злость на несправедливость, отчаяние, раздражение, которое перекрывает все другие эмоции.
Как только я думаю о том, что было в кабинете новоявленного владельца империи, голова словно бы загорается. Унизительные взгляды, превосходство, смешки…
Я не буду это терпеть. Я не рабыня. Я не пустое место и не подстилка Кемаля!
— Тебя ждут на общей летучке к десяти, — сказала надменным тоном, не глядя в глаза, старшая горничная, которую я помню еще в самом начале своего приезда. Тогда она была намного приятнее. Улыбалась мне, даже заискивала, потому что Керим — бей представил меня дочерью своего близкого друга. А сейчас вот такое подчеркнутое презрение. Невольно вспоминаю старинную турецкую мудрость, которую рассказывал мне еще отец.
«Если не можешь отрубить руку, поцелуй ее и положи себе на голову»…
Они ненавидят меня еще больше, потому что когда-то я была выше. И Кемаль тоже. Сейчас сомнений в этом не было. Глубоко несчастный, затравленный своим непонятным происхождением, не до конца признанный дедом, он пытался компенсировать свои комплексы за счет этого превосходства и унижения.
Нет, нужно быть сумасшедшей, чтобы поверить, что между нами возможно нормальное взаимодействие… Мне нужно вернуться в Россию, домой. У меня ведь есть теперь документы… Я ведь как-то вылетела из страны и так же могу влететь…
Смотрю на часы. До поганой летучки лакеев еще полтора часа.
Снова смотрю на идиотское платье на кровати. Оно отличается от того, что носят девушки — горничные. Более закрытое, строгое, словно бы даже в ранге горничных такающее на то, что я самозванка, белая ворона… Плевать. Даже если бы он мешок от картошки сейчас передо мной положил, на все плевать.
Я быстро открываю телефон и гуглю ближайшие рейсы… Проверяю свою наличку, которая осталась еще от Керима. Прикрываю глаза и решаю…
Решаю испытать судьбу. Все равно это правильнее, чем просто сидеть и ждать с моря погоды, вытирая пыль за четой ненавистных Демиров…
Сказка про Золушку на то и рассказывается девочкам с раннего детства — чтобы послушали и сделали выводы. Я их сделала… И не собираюсь молча и терпеливо отделять белые бобы от красных, снося унижения. Да и принца с туфелькой на горизонте не предвидится…
Решение приходит молниеносно.
Никаких вещей.
Толстовка поверх футболки, легинсы, удобные кроссовки. Собираю волосы в пучок и натягиваю капюшон.
С собой — только оставшиеся восемьсот долларов и паспорт.
Понятия не имею, что буду делать дальше, если удастся вырваться, но сидеть просто не могу.
Мне не нужен рейс в столицу. Слишком рискованно. Вместо этого выбираю чартер в Нижний. Бронирую с правом выкупа за наличные в аэропорту. Это самый верный способ минимально светится в системе.
Собираюсь выйти наружу, но в последний момент торможу…
Оглядываюсь назад…
Я убегала из Москвы, забрав самое минимальное. А сейчас оставляю даже эти огрызки прошлого, которые удалось увезти с собой и з старой жизни… Словно бы с каждым шагом я разбазариваю все то немногое, что у меня осталось. Глаз останавливается на моем фото с папой. Мы веселые, улыбающиеся, счастливые…
Как давно это было. Как теперь неправда…
Быстро вытаскиваю его из рамы, а ее, чтобы не привлекать внимание, прячу подальше под кровать. Чтобы если вдруг ко мне сейчас зайдут, никто не увидел, что фотографию зачем-то вытащили. Вдруг под матрасом натыкаюсь на свернутый холст с… Кемаль. Набросок, пока еще в жирных резких линиях угля, но прекрасно показывающий душу. Наверное, одна из лучших моих работ.
Потому что слишком много ненависти я в нее вложила. Слишком сильные эмоции в ней.
Думаю о том, что они ведь обнаружат мою пропажу и начнут все тут шерстить — и этот набросок увидят. Ну, уж нет! Не позволю, чтобы думали черт знает что! Решительно скручиваю его и засовываю вместе с фото в широкий передний карман толстовки, к паспорту.
И вот теперь уже выхожу.
— Ты куда? — слышу в спину от той смой главной горничной, как назло, оказавшейся на этаже.
— На пробежку. До сборища еще больше часа. Можно? Или теперь уже и это запрещено?
Она лишь хмыкает, но мне и не нужно ее одобрение.
Быстро выбегаю наружу, не оглядываясь.
От запаха тонкого парфюма в вестибюле ведет. Теперь этот аромат роскоши ассоциируется с семейством Демиров и вызывает только отвращение…
Я действительно бегу до поворота, надвинув капюшон на лицо почти до подбородка. А потом быстро голосую, видя юркое такси, ныряю в него и прошу отвезти в аэропорт. Благо, что в кармане еще и разменянная турецкая валюта.