Иман Кальби – Турецкая (не)сказка для русской Золушки (страница 34)
Она бросила на меня злобный взгляд…
— Я знала о планах Демира и Кравцова вас поженить. И да! Я тоже была против этого! Потому что с Кравцовым мы и правда были связаны большим, чем просто семейными посиделками! И нет, мне не стыдно! Мне нужно было просто немного тепла и мужского внимания! И он мне их дал… Я стала для него экзотической турецкой игрушкой, а он для меня — спасением от ненавистного Озчивита, который вознамерился взять меня второй женой, а отец и рад был меня ему продать, чтобы сбагрить с глаз долой…
— Это Озчивиты убили моего отца? — спросила я сипло.
— Да, — произнес теперь Кемаль, — сейчас ясно, что да…
— Зачем? — сипло произнесла я.
— Оставить тебя ни с чем, забрать активы Кравцова через его связь с Демиром… месть. У каждого из них был повод отомстить… Озчивиты хотели сатисфакции за то, что Кравцов гулял с моей матерью и родилась Аише, Аише хотела отомстить русскому, который знал, что она его дочь, но этого не признал…
Я сокрушенно молчала, думая о всем происходящем…
— Получается, связь Демира и моего отца зиждилась не столько на реальной дружбе, сколько… Они были словно кандалами связаны… жуткими, темными секретами, которые давили на них со всех сторон и каждый мог потопить обоих…
— Это так… — выдохнул Кемаль, отведя глаза…
— Когда ты узнал, что в России мне ничего не угрожает?
— Когда был в России, — ответил он четко, подняв на меня-таки взгляд. Найдя в себе силы, — но это было неточно… Я просто выяснил, что его убили не русские… Тогда… я вообще еще думал, что твой отец убил твою мать… Хотел скрыть от тебя эту болезненную информацию…
— То есть… — в горле образовался огромный ком, — на момент, когда ты предлагал мне стать твоей второй женой, ты уже знал, что я могу вернуться на родину и мне ничего не будет угрожать… Напротив, знал, что угроза была в Турции, под одной крышей…
— Мария… — его голос осип, — я был уверен, что смогу защитить… Я не все тогда знал. Я не знал про то, что Озчивиты стоят за смертью Кравцова. Я… узнал все детали накануне. Когда в мою квартиру через сообщников в лице подкупленного Аише персонала пробралась Фахрие и отравила меня паралитическим газом… Она же через шпионов нашла оптимальный момент отправить ту анонимную смску, чтобы ее прочитала именно ты… Они следили за нами в шале…
— Ты знал, что я могу вернуться в Россию и… не идти на брак с тобой… зачем, Кемаль? Зачем ты заставил меня выйти за тебя?
Его губы дрогнули в попытке оправдаться. Но он тут же замолчал…
— Потому что люблю…
— Любовь? — усмехнулась я, — это ты любовью называешь?
— Я говорила тебе, что она как своя мать, Кемаль! Но ты не понимаешь! Ее мать была точно такой же холодной сукой, не любящей ее отца! Он потому и позарился на меня. Я…
Я встала…
Внутри сильно давило…
Мне нужно было на свежий воздух…
Очень сильно было нужно…
Я буквально выскочила из кабинета…
Когда вырвалась на улицу, дышала, дышала, дышала… но все равно согнулась пополам…
— Мне жаль, — произнес Кемаль позади, — я люблю тебя, Мария… Я…
Я сделала еще несколько глубоких вдохов и выдохов.
Набралась сил и повернулась на него.
— Не говори больше ничего, Кемаль. Я уезжаю…
Отец мне лгал…
За любовь не надо бороться…
Любовь убивает…
Она убила мою мать, моего отца, Демира. Она уничтожила душу Аише и покорежила Кемаля, который тоже поступил в высшей степени бесчестно в отношении меня. Она сделал ходячим мертвецом Айгерим…
Разве это того стоит⁈
Нет, конечно…
Глава 39
Я стою на набережной Эминёню, и Босфор сошел с ума…
Волны бьются о гранит парапета с такой яростью, будто хотят разбить город на куски. Дождь хлещет косыми плетьми, смешивая небо с водой в один серый, ревущий хаос. Шторм. Настоящий стамбульский шторм, когда кажется, что две стихии — небо и море — забыли, кто из них кто, и слились в бесконечном поединке.
Вообще. Тут давно должна была наступить весна, но стоило мне сойти с трапа после двух неудачных попыток пилота посадить самолет в международном аэропорту, которые из-за дикого ветра заставили всех пассажиров здорово стрессануть, я поняла, что Стамбул не рад меня видеть…
Вода, тяжелая и соленая, перехлестывает через край и растекается под ногами широкими лужами. Мои кеды промокли насквозь еще минуту назад, волосы превратились в сосульки, а легкое пальто теперь в воде до нитки и тянет к земле. Но я не чувствую холода…
Я ничего не чувствую, кроме пульса в висках и этой оглушительной, вселенской тоски, которая разрывает грудь. И так два месяца…
Одиночество. Такое же соленое, как брызги на моих губах. Такое же бесконечное, как этот пролив, что разделяет два континента. Я смотрю на ту сторону, на азиатские огни, которые расплываются в пелене дождя, и думаю о нем…
Кемаль.
Я приходила сюда его рисовать. Раньше. Когда он был лишь силуэтом из прошлого, навязчивой идеей, тенью, которую я боялась назвать по имени. Я садилась вот здесь, у самой воды, с блокнотом, и пыталась поймать его в линиях. Я рисовала стаи чаек, кричащих над водой, яхты, покачивающиеся на рейде, старика-рыбака с вечными сигаретой и фамильной печалью в глазах. Я хотела рисовать Стамбул, свой Стамбул, раз уж печальная судьба свела меня с этим древним и вечно молодым городом… Но выходил всегда Он. Его жесткая линия челюсти в изгибе волны. Его темные, обжигающие глаза — в глубине Босфора… Его властные руки, что сжимали мое тело всего несколько страстных ночей, но я не могу об этом забыть… В том, как ветер гнет верхушки кипарисов на холмах, а капризное солнце то и дело улыбается между свинцовых туч, словно бы улыбка любимых жен султана выглядывает из машрабий дворца Топкапы… Кемаль был моим Стамбулом…
Что я чувствовала тогда? Страх. И надежду…
Страх, что он лишь плод моего воображения. И надежду, что однажды он выйдет из этого тумана, сотканный из моих же линий, и скажет… Что он скажет? Я не знала. Я просто рисовала. И ждала…
А теперь я здесь. И я знаю. Я люблю его…
Хоть мне и больно от этой любви…
Эта мысль обжигает сильнее ледяного ветра. Я люблю его так, как этот город любит свои районы — беззаветно, навечно, принимая и солнце, и этот дикий, бешеный шторм. Я люблю его, и от этого одиночество становится невыносимым. Оно не внутри — оно снаружи. Оно в этих пустых улочках, куда разбежались люди, прячась от непогоды. Оно в запертых ставнях кофеен, где мы могли бы сидеть, прижавшись друг к другу, и пить чай из тюльпанообразных стаканов… Я бы норовила взять вкусный рахат лукум, обсыпанный пудрой, а он бы осуждающе одергивал мою руку, закатывая глаза… Разве можно чай пить со сладостями? Разве можно смешивать два столь ярких удовольствия? Оно в этом безумном ветре, который воет так же, как воет моя душа…
Говорят, Босфор — это сердце Стамбула. Если так, то сегодня оно бьется в аритмии. Оно бьется так же, как мое…
Я закрываю глаза, подставляя лицо дождю. Пусть смоет. Пусть оставит только одно — эту пульсирующую боль любви к мужчине, который, возможно, сейчас думает, что я предала его… Который, возможно, ненавидит меня. Который, возможно… Даже если он ненавидит, мне все равно. Потому что эта боль — единственное, что доказывает… Я жива…
Нет, любовь не убивает, я ошибалась. Любовь — и есть жизнь, просто жизнь с болью…
Я стою так долго. Секунды или часы — время здесь, в шторме, теряет смысл. И вдруг…
Тишина.
Нет, не тишина. Шторм не стихал. Но внутри меня, в этом вихре отчаяния, что-то останавливается. Замирает. Как будто само время коснулось моего затылка ледяным пальцем…
Я чувствую его спиной.
Это невозможно. Это абсурд. Совершенная невозможность… Но каждая клетка моего тела, каждая капля дождя на моей коже вдруг начинает петь на одной частоте.
Я медленно, боясь разрушить наваждение, оборачиваюсь.
Он стоит в десяти шагах…
Весь мокрый, без зонта, в расстегнутом пальто, которое хлопает на ветру, как крылья раненой птицы. Черные волосы прилипли ко лбу, глаза блестят в серых сумерках лихорадочным, диким светом. Он смотрит на меня так, будто я — призрак. Будто я — мираж, который сейчас растает в этом безумном ливне…
Время лопается, как мыльный пузырь.
Вокруг нас все еще воет стихия, волны с грохотом разбиваются о набережную, но я слышу только, как кровь шумит в ушах. Между нами только дождь. Только этот бешеный ритм города.
Я делаю шаг к нему. Под ногами лужи, но плевать… Я и так насквозь мокрая… Второй. Третий. Мы сходимся, как сходятся два течения в этом проливе — в водовороте, который сильнее любой стихии.
Я поднимаю руку и кладу ему на грудь, туда, где под мокрой тканью бешено колотится его сердце.
Его глаза вспыхивают. В них такая боль, такая надежда и такая любовь, что у меня подкашиваются колени.