Илзе Лиепа – Истории мирового балета (страница 46)

Особое место среди дебютных партий Ермолаева занимает «Дон Кихот». Цирюльник Базиль, возлюбленный Китри – абсолютное попадание в темперамент исполнителя. Премьеру он танцевал с молодой Мариной Семёновой, которая вспоминала: «Ермолаев всегда репетировал с большим азартом, он придумывал новые верхние поддержки с подбрасыванием партнерши вверх, какие-то неожиданные остановки друг против друга». Когда на сцене были Семёнова и Ермолаев, едва ли не искры сыпались. Сталкивались характеры, индивидуальности – никто не хотел уступать. Семёнова (как и Ермолаев) обладала фантастической техникой, но при этом у них не было ни капли трюкачества – всё было подчинено смыслу и цели спектакля. Тогда же открылся удивительный комедийный талант Ермолаева: он придумал мизансцены, когда зрители хохотали в голос, а в балетном театре это большая редкость – заставить зрителя смеяться. Однажды темперамент настолько захлестнул Ермолаева, что во время па-де-де третьего акта он улетел со сцены в оркестровую яму! К счастью, всё закончилось благополучно. Пока партнерша как ни в чем не бывало исполняла свою вариацию, он успел прибежать за кулисы и подстроился на ходу.

Базиля Ермолаев танцевал часто, но каждый раз искал новые краски. Эти поиски он продолжил и со своими учениками – творческое содружество Алексея Ермолаева и Владимира Васильева подарило зрителям потрясающие прыжки, которых дожидались, затаив дыхание.

Все свои новшества Ермолаев, как правило, придумывал по ночам – запирался в балетном зале, чтобы никто не видел его «кухни», и пробовал перед зеркалом. Уж кто там ему помогал, какие боги, но на утренние репетиции он приходил с уже готовым материалом. Рассказывают, что в полутемном репетиционном зале он «держал точку» на огонек свечи, а еще придумал обвешивать себя мешочками с дробью, чтобы создать дополнительную тяжесть и выработать за счет этого легкость и высоту прыжка. Техника у него была феноменальной, и некоторые его движения до сих пор никто не может повторить. Собственно, этим балет и уникален: если в фигурном катании тройной, а теперь и четвертной прыжок, едва появившись, становится обязательным для всех, то в балете есть элементы, которые не сделаешь «под копирку», потому что они неразрывно связаны с творческой индивидуальностью исполнителя.

Как и любое новаторство, кто-то воспринимал открытия Ермолаева с восхищением, а кто-то и косился в его сторону, потому что ничего подобного на сцене раньше не делали. Да и характер у Ермолаева был сложный, неуживчивый. Семёнова вспоминала: «Он был труден и для кого-то, может быть, неудобен. В нем совмещались огромная доброта и мнительность, душевная щедрость и нетерпимость, ироничность и фанатизм». Она отмечала, что в отношениях с людьми Ермолаев не был дипломатом. А потом вздыхала и говорила: «Ох, наверное, у нас у всех трудные характеры».

Конечно, Ермолаев имел успех. А как же иначе, ведь успех – это награда за титанический труд. Но больше, чем успех, он любил возможность открыть что-то новое в своем искусстве.

Ермолаев был скорее героем, Богом ветра, летающим над сценой, но ему хотелось попробовать себя в роли Принца. Разве не справится он с «Лебединым озером»? А «Жизель»? Граф Альберт должен быть в списке каждого классического танцовщика!

«Лебединое озере» он станцевал с Галиной Улановой. Как всегда, его работа отличалась техническим совершенством и некоторыми новшествами, без которых Ермолаев не мог обходиться. После премьеры «Лебединого» мудрый руководитель балетной труппы Федор Лопухов сказал: «Наверное, негоже принцу Зигфриду делать такие громкие кабриоли. Покажи их в других балетах». А в «Жизели» Альберта-Ермолаева сравнивали с Дон Жуаном (так по-своему артист поворачивал партию). И злопыхатели, и доброжелатели, посмеиваясь, говорили, что от энергетики и напора, с которыми Ермолаев выходил на сцену, на его принцах трещали колеты (приталенные курточки без рукавов). Хорошо хоть не кюлоты.

«Когда Ермолаев танцевал, праздник торжества искусства был не только в зале, для зрителей, но и для его коллег по сцене, – пишет искусствовед Татьяна Баженова. – Каждый раз он исполнял свою партию по-иному: не изменяя хореографического текста, Ермолаев вкладывал в танец сиюминутное состояние своей души. Это было то юношеское восхищение жизнью, людьми, искусством, то яростная ненависть к чему-то уродливому, отжившему…»

На сцене ГАТОБ (Кировским он станет только в 1935-м) Ермолаев танцевал четыре года. Он был неприлично молод – и 21 года не исполнилось, когда его пригласили в Москву, в труппу Большого театра. А чуть раньше в столицу переехала Марина Семёнова. Пожалуй, они первыми проложили дорогу из Ленинграда в Москву, потом туда отправятся Гусев, Лопухов, Вайнонен, Захаров, Лавровский, Григорович, Уланова… А сегодня на сцене Большого театра танцуют выпускницы Вагановского училища Светлана Захарова и Евгения Образцова.

Москва была для Ермолаева новой вершиной, и он, конечно, волновался. В Ленинграде была привычная публика, уже сложился репертуар, а что ждало его в Москве, где в те годы царил Асаф Мессерер? Прежний соперник – неистовый Вахтанг Чабукиани – остался в ГАТОБ, а Большой и Москву надо было завоевывать.

И всё повторилось – на сцену Большого Ермолаев не вошел, а ворвался, сразу же отправив в нокаут столичных балетоманов своими неземными прыжками. Разбег, толчок – и атлетическое тело взлетает на невиданную высоту, и при этом всё наполнено актерским содержанием, смыслом, энергетикой роли.

Его звездной ролью стал роль Филиппа в «Пламени Парижа». Балет в четырех актах и семи картинах на музыку Бориса Асафьева был поставлен в 1932 году в Ленинграде Василием Вайноненом. Искусствоведы любят писать, что это был первый советский балет, а Федор Лопухов в своих воспоминаниях расставил акценты: «“Пламя Парижа” показало Вайнонена оригинальным балетмейстером… В балете много поют, много мимируют, жестикулируют, стоят в массовых мизансценах в картинных позах. Больше всего нового содержит танец четверки марсельцев – героические акценты, почти отсутствующие в старых балетах… Главное – это танцы в образе, и вместе с тем танцы бравурные, блещущие сами по себе… Танец басков, поставленный Вайноненом, верен главному: духу народа и образу спектакля, идее пламени Парижа. Глядя на этот танец, мы верим – именно так плясали баски на темных улицах Парижа конца XVIII века, и огнем революции был охвачен восставший люд». В любом случае, это было необычно, и спектакль перекочевал в Москву. Несмотря на то что партию Филиппа Ермолаев танцевал в очередь с Асафом Мессерером, ленинградец взял реванш – балет принес ему абсолютный успех. Мессерер – виртуознейший танцовщик, но он невысокого роста, а тут на сцену вышел гигант – молодой красавец с горящими глазами, необузданной энергией и ошеломительной техникой. В «Пламени Парижа» Ермолаев достиг высочайшего рубежа в своем творчестве. Па-де-де из этого спектакля, которое часто исполняется на балетных конкурсах, безусловно, несет на себе отпечаток его находок и откровений.

«Мне хотелось, – рассказывал Ермолаев, – создать внутренне насыщенный, углубленный образ вожака народных масс Филиппа. Я постарался использовать технологию классического танца в применении к создаваемому облику героя. Если до сих пор еще существует в балетном спектакле разрыв между абстрактностью вариаций классического танца, строившегося просто на красивых движениях и жестах, и пантомимными сценами, долженствующими осмыслить и спаять каким-то цельным содержанием эти отдельные эффектные танцы, то задача режиссера и актеров советского балета значительно сложнее и глубже. Мне хотелось создать единый целостный образ Филиппа, раскрыть танцевальными средствами идейную целеустремленность и динамичность героя спектакля». За исполнение партии Филиппа в балете «Пламя Парижа» Ермолаев был удостоен Сталинской премии первой степени в 1947 году, уже после травмы, о которой речь пойдет ниже.

В Большом театре Ермолаев танцевал много – «Лебединое озеро», «Жизель» (партии Альберта и лесничего Ганса), «Дон Кихот», «Три толстяка» в хореографии Игоря Моисеева (гимнаст Тибул).

Он исполнил партию классического танцовщика в балете «Светлый ручей», который оказался многострадальным. Поставленный в Ленинграде Федором Лопуховым, хорошо принятый, получивший громкую прессу, он переехал в Москву, но… не понравился Сталину. И вскоре спектакль был обруган и снят с репертуара.

В судьбе Алексея Ермолаева этот балет сыграл трагическую роль. Шел 1937 год, танцовщику было 27 лет. За плечами – всего половина звездной карьеры. Он полон сил и планов… Репрессии его не коснулись, как можно было бы подумать, – произошло другое: во время спектакля «Светлый ручей» Ермолаев зацепился за неплотно пригнанную на сцене рейку, и связки не выдержали – со сцены его унесли с раздробленным суставом голеностопа. Понял ли он сразу, что время его полетов жестоко и мгновенно прервалось? Это была трагедия.

Удивительно, но в 1937 году его отправили на лечение в Париж, где провели несколько операций. В Париже Ермолаев смог побывать в Опере и увидел Матильду Кшесинскую. Нет, не на сцене – она уже не танцевала, сидела в ложе, но держалась с таким достоинством, что от нее было не отвести глаз.