Ilyasin – Боль и Утешение (страница 5)

Он смотрел на друга, чувствуя небольшое облегчение внутри себя. Остапенко задумчиво потупил взор и сказал:

– Да, силен крик в твоих словах, в твоей интонации. Мне точно не показалось. Не припомню тебя таким, по крайней мере...

– Время все меняет, – прервал его Леон.

– Да, но ты же образованный, здоровый человек. О чем тебе сейчас стоит переживать? – он наклонился к нему ближе. – О тех людях, которые не знают тебя? Или о причине их столь странного обращения к тебе? Ты выше всего этого, уж доверься ты словам человека, который знает тебя.

– Ты высоко оценил меня, – он улыбнулся, и глаза его слегка загорелись.

– Честно оценил, как делал это и раньше. Мы с тобой ведь столько часов провели за разговорами о жизни, о справедливости, – сказал Остапенко и задумался. – А все-таки сейчас в приоритете не эти качества, а нечто другое. Социум не нуждается в людях честных.

– И что делать честным? – спросил Леон, внимательно смотря на него.

– Перестать дорожить своей честностью, тогда, глядишь, и появится шанс. Но это невозможно.

– Почему?

– Честный не переступит через себя, иначе получится, что он никогда и не являлся таковым.

– Головоломка, – он странно улыбнулся.

– Кстати, не исключаю и того, что во всех этих кабинетиках ты не являешься самим собой. Должно быть, напрягаешься, а выражение лица не такое расслабленное, как, например, сейчас. Поэтому и ответы получаются робкие, неуверенные.

– Не знаю! Вполне вероятно, что ты сейчас сказал истину.

– Я сам проходил через это. В кабинетах чувствовал себя не в своей тарелке. Но секрет в том, чтобы оставаться самим собой и не думать о последствиях. Как сказал мудрец: "В моменты выражения самого себя – не думай чересчур, а чувствуй!" –примерно так.

– Философом уже стал.

– Совсем малость, – ответил Остапенко, задумчиво смотря на него. – Как мама? Как у вас с бытом?

– Все хорошо, пока держимся.

– А что с расходами? Справляетесь? – он потянулся к карману.

– Да! – ответил он быстро. – Не надо!

– Точно?

– Точно. Не будем об этом…

Остапенко сочувственно кивнул ему головой.

– А знаешь, кого я на днях встретил? – начал Леон.

– Кого?

– «Быка» из факультета менеджмента.

– Того самого, который помогал ребятам сдавать сессию?! – воскликнул Остапенко.

– Да.

– Точнее, купить, – Остапенко покачал головой и усмехнулся. – Помню, как он подделывал подписи в документах, из-за чего у этих студентов начинались проблемы. Ты тогда с ним на начальных курсах еще общался, не зная о его делах. Поговаривали, что подделывание подписей – это самое легкое из его дел. Мне известно, что он внедрял ребятам ужасные привычки. Тяжело представить, насколько сильно прогрессировал он в своем ремесле за эти годы.

– Скажу тебе так, – начал Леон, – прогрессировал он в своих делах куда лучше, чем я в своем добре. Мы с ним пересеклись случайно в городе. Сели в его машину и говорили, как с тобой сейчас. Он стал кичиться своими подвигами, заодно предложив мне работу, – он призадумался и нахмурился.

– Что в итоге?

– Я ненавижу грязь, но в тот день я чуть было не отступился.

– Это бесовщина! – возмутился громко Остапенко. – Главное – то, что он убежден в правильности своих действий, без всякого угрызения совести. Ты так не сможешь. Ты, конечно, совершенно другой человек.

– Может, от этого и все мои тяготы? Его совесть не мучает, но живет он хорошо; ездит на дорогой машине, всегда при деньгах и твердо шагает по земле. Да, я презираю все это ничуть не меньше тебя. Но что мы с тобой имеем с этого нашего презрения? Эх, знать бы, что! Конечно, я сейчас не призываю тебя заниматься дурными делами. Я только пытаюсь понять, почему люди столь разные? В чем польза от моей совести для меня и моей матери? Много вопросов в голове. Похоже, что настали времена, когда глупые негодяи в приоритете, а порядочные люди в клетке. В темнице своих же убеждений, которые в нашем веке никому не интересны, – он выдохнул и сделал глоток чая.

– Я тебе про это и говорил, – добавил Остапенко. – Кто знает, возможно, перетерпев все эти сложности, которые сейчас выглядят безумными, ты добьешься больших высот. Но если опустишь руки, то не сомневайся, что добьешься только болезненных разочарований.

– Ты прав, друг мой, – кивнул он в раздумье. – Спасибо! Приятно знать, что я не один так считаю.

– Не за что, Леон! А знаешь, – он достал свой телефон, – из нашего с тобой разговора я подчеркнул для себя кое-что. Ты сейчас без работы, верно?

– Да.

– У меня есть один хороший друг – коммерсант. Он же мой бывший начальник. У него свои магазины, продает разную технику. Помнится мне, совсем недавно, буквально пару дней тому назад, он искал себе администратора в магазин, где я работал. Платит хорошо и вроде не скуп по натуре. Я еще раз все у него разузнаю и свяжусь с тобой, хорошо? Ты главное не кисни. Не получится с ним, найдем другой путь.

– Конечно, спасибо! – ответил Леон, сдерживая радость на лице. – Ты уже, считай, помог мне.

– Да прекрати!..

Они поговорили о всяком еще некоторое время, после чего вместе покинули свое «старое» место.

Глава 6. Мама

После разговора с Остапенко он поехал домой. Выйдя на своей остановке, он проходил знакомые ему улицы с особым воодушевлением. Бесконечные раздумья и тревога сменились утешением и надеждой.

«Он понимает меня, и это пойдет нам на пользу. Сегодня поможет он мне, а завтра помогу я ему» – внушал он себе, прокручивая в голове прошедший день.

Он даже не думал о деньгах, потребность в которых так тревожила его сон, и о делах насущных. Он приобрел внутри себя некое умиротворение, которое порой так греет душу. Казалось, ему нужно было только выговориться, раскрыть душу человеку понимающему, чтобы облегчить участь свою. Мысли о том, что проблемы могут скоро решиться, придали ему сильный внутренний толчок. Он верил, что совсем скоро устроится на работу, где с ним не поступят несправедливо.

По дороге домой он забежал в магазин и купил буханку хлеба, ни на секунду не тревожась о том, что денег осталось еще на три или четыре таких батона. Вернувшись домой, он почти сразу зашел на кухню и стал ходить из угла в угол, чем удивил мать.

Кухня была маленькой; помимо простых светлых занавесок и потрепанного холодильника, в ней были старый угловой гарнитур со столешницей и газовая плита. Полки, встроенные в гарнитур, были полностью наполнены необходимыми для хозяйки предметами.

Рядом с дверью стоял небольшой серый стол и два железных стула с кожаными сидушками и спинками. Леон остановился возле двери, посмотрел на Роуз и улыбнулся.

– Ты чего такой довольный? – спросила она с надеждой, сев за стол. – Устроился на работу? Порадуй же меня! – требовала она, не отрывая от него взгляда.

– Пока нет, – ответил он и тоже сел. – Но есть перспективы. Даст Бог, скоро устроюсь.

– Как? Расскажи подробнее! – с легким английским акцентом попросила она.

Говорила, кстати, на русском она почти не хуже сына. За долгие годы жизни в России она прочитала множество книг на русском языке и даже была знакома со многими произведениями русских классиков XIX и начала XX века, потому и изъяснялась весьма грамотно. Только небольшой акцент выдавал в ней иностранку.

От ее вопроса Леон призадумался. Он хотел было рассказать ей подробности встречи с другом, чтобы успокоить ее, как в один миг сомнение окутало его:

«А с чего я вообще расслабился? Какие гарантии, что Остапенко не забавлялся сегодня со мной?» – подумал он, не отводя взгляда от нее.

«Брось! Он ни разу не запятнал себя дурным поступком. Если и ему не доверять, тогда лучше укрыться в пещере», – успокоил он себя.

– Мама, – обратился он к ней, – если получится, совсем скоро я устроюсь на работу.

– Но каким образом?

– Один мой друг решил мне помочь.

– Какой друг? – поинтересовалась она обеспокоенно. – Я его знаю?

– Да, это Женя Остапенко. Он раньше гостил у нас. Мы с ним в университете еще дружили. Вот сегодня встретились и поговорили.

– А я думала, что ты на собеседовании был, – недовольно выговорила она.

– Нет, с меня хватит.

Роуз призадумалась, а затем спросила:

– Остапенко? Евгений?

– Да.