Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 98)
Теперь, когда несчастье заставило его вспомнить о семье, он растерялся: что же надо делать? Припоминал ситуации, вычитанные когда-то из книг или увиденные в кино… Надо, конечно, работать. Но где работать? Что он сможет делать? И что хочет делать? Человеку, не привыкшему ни к каким обязанностям, труд везде был в тягость. Какие-то навыки и умения, хоть небольшое упорство в преодолении первых трудностей — ничего этого не было у Армана. Он поступал на службу в одно, другое, третье учреждение… Но подолгу нигде не задерживался. Уходил «по собственному желанию». Как-то вспомнил, что перед самой смертью матери временно работал на заводе. Вот и отправился туда снова.
Встретил Армана мастер цеха — Ахметкали. Внимательно выслушал. Узнав о его горе, сочувственно сказал:
— Да-а, со смертью, брат, ничего не попишешь. Она и приходит, когда не ждешь, и уносит, кого захочет. И вот какая штука порой получается: чем лучше человек, тем быстрее умирает. И хоть разбейся: плачь, горюй, причитай — ничего не поможет. Так что парень ты взрослый, носа не вешай. А работу найдем, — добавил мастер, вытирая руки фартуком из холста. — Только вот какую? Ты же белоручка. Сегодня тебя примешь, а завтра ты напьешься…
— Я давно покончил с этим…
— Ладно, парень, бери себя в руки. Иди, приступай к делу.
Арман старался. Он был сосредоточен, замкнут и молчалив. В первый день до обеда подтаскивал мрамор к режущему станку. Перерыв просидел в тени, под навесом. «Идем в столовую!» — крикнули ему ребята из бригады. Не пошел. После перерыва начал рубить камень, но дело не спорилось. Он работал с остервенением, почти бессознательно, хотел забыться, избавиться хоть на время от образа матери, все время стоявшего перед ним.
Безуспешно.
И так дней десять.
Ахметкали почти не разговаривал с Арманом. Только подойдет, посмотрит, как тот словно беснуется над куском серого мрамора, и отойдет снова. Что задумал Арман высечь из этого огромного камня в человеческий рост? Сначала мастер не понимал и хотел было сказать: «Чего дурью маешься, занимайся делом». Потом вспомнил, что за парень Арман, вспомнил его состояние и опять промолчал, не бросил упрека: почему, мол, не занимаешься плановой работой?!
Первое время Ахметкали казалось, что его новый рабочий просто впустую проводит дни. Молча, бессмысленно приставляет к камню каленую сталь лезвия долота и без устали бьет по его рукоятке молотком. Но с тех пор как на поверхности серого мрамора стало вырисовываться изображение человеческого лица, мастер заметил — Арман и вовсе стал работать как одержимый, по десять — двенадцать часов в сутки, а не по семь, как положено. И ночевал на заводе. Дня ему мало! Свою каморку в цехе теперь не оставлял открытой, навесил на двери замок…
Если раньше к Арману заходил Ахметкали, теперь и его нет. Приболел старина. Ребята по бригаде, в общем-то, уже знали, что работает он над скульптурой человека, и не лезли с лишними расспросами.
Дней через десять Ахметкали выздоровел. Придя на работу, первым делом заглянул к Арману. Он был поражен, увидев, как тот хлопочет над скульптурой женщины.
— Бог мой, — осторожно ощупывая мрамор, говорил Ахметкали. — И не похоже, и похоже на покойную Акгуль. Горе ее похоже.
— Я хотел показать, в каких муках она умирала и как была беззащитна… — отозвался на слова мастера Арман.
— Ты извини, браток, но мне до сих пор так и непонятно, что же привело ее к скоропостижной смерти?
— Мать не выдержала гибели у нее на глазах своего единственного сына…
— Вот уж сказал… И вовсе не понять. Единственный-то у нее был ты. Ты… живой. Как же это?
Арман почти выкрикнул с горестным вздохом:
— Да лучше бы мне умереть, чем жить!
Мастер не стал больше ни о чем расспрашивать. Сокрушенно качая головой, отошел.
Возвратившись из отпуска, директор завода Касымов распорядился — изготовить из серого мрамора, который он лично привез из Киргизии, памятник одному усопшему видному научному деятелю. Заказ был срочный и требовал немедленного исполнения. Ахметкали, получив указание, задумался. Потом отправился к директору, заговорил напрямик:
— У нас нет серого мрамора.
Касымов удивился:
— Куда же он подевался?!
С директором шутки плохи, он был человеком вспыльчивым и резким. Ахметкали, конечно, помнил, что Арман начал тесать камень самовольно. Однако в этот момент решил взять ответственность на себя.
— Мы пустили его на доброе дело, — сказал мастер как можно доброжелательнее, словно пытался внушить это же чувство и директору.
— Что еще за доброе дело?! — вспылил в ответ Касымов.
Ахметкали старался быть спокойным.
— Вы помните, — начал он издалека, — осенью мы приняли каменотесом паренька, по имени Арман…
— Это ты говоришь о том бездельнике, у которого отец профессор?
— Да, о том. Так вот… Он, оказывается, единственный сын у родителей…
Директор не дал договорить, резко оборвал:
— Знаю… бьет баклуши, пьяница, картежник. Зря и взяли-то. Какой из него рабочий?
— Так-то так. Но… из парня все-таки можно еще сделать человека. Не такой уж он пропащий.
— Сомневаюсь. Да и зачем ты обо всем этом разглагольствуешь тут? Какое это имеет отношение к делу?
— Видите ли… Профессор-то всего-навсего отчим. А вот родная мать парня вскоре после вашего отъезда умерла.
— Ну что ж? Вечная ей память…
— Камень мы отдали Арману, он попросил… Из него парень сам вытесал скульптуру матери.
— То есть как это вытесал? — заорал Касымов. — Скульптор он, что ли? Тогда почему поступил простым рабочим?
— Да он, по правде говоря, и сам не знал, что может сделать скульптуру…
— А-а, черт вас разберет! Деньги-то он хоть внес за мрамор?
— Нет.
— Тогда о чем же мы говорим? Подарили ему этот мрамор, да? Ты хоть понимаешь, старая твоя голова, какой урон нанесен заводу?
— Видимо, урон немалый… Зато какой памятник!
Тут уж Касымова прорвало:
— Эй, ты что несешь? Мы кто? Артель по подряду на могильные плиты? Мне не нужны ваши сантименты! Я их не подошью к плану! Мы государственное предприятие…
— Да вы взгляните, только взгляните, что он сумел создать, этот Арман! — не поддаваясь настроению директора, говорил Ахметкали. — Памятник еще не закончен, но уже сейчас это творение художника. Будем думать все, как его оприходовать, где взять средства.
Касымов поднялся из своего кресла. Это был человек, который каждый свой шаг по службе рассматривал с точки зрения выполнения плана завода. И уж если кто-то был ему помехой на пути к выполнению плана, этот «кто-то» становился его первым врагом. Будь то хоть сын родной. Он и его немедля наставил бы на путь истинный…
Касымов не увидел в скульптуре никакой символики, никакого художественного мастерства. Камень так и остался для него камнем. И все же, стараясь быть объективным, еще несколько раз обошел вокруг глыбы. Взыскательно осмотрев все, медленно перевел взгляд на застывшего в стороне Армана:
— С натуры делал кого-то или как?
— Да нет. По памяти… Скульптуру матери… — сказал Арман.
— Матери? Ах да… Прими мое соболезнование. Сколько же ей было лет?
— Исполнилось пятьдесят.
— А еще остались дети, кроме тебя?
— Нет.
Видимо, больше Касымов не знал, что говорить Арману. Не знал и того, что же следует предпринять с этим самым памятником. Обошел его еще раза два вокруг, потрогал руками…
— Я же этот камень чуть не на себе тащил вон откуда, — опять заволновался директор.
Ахметкали смекнул: сейчас не пощадит и Армана, накинется на него. Поэтому опять как ни в чем не бывало убедительно заговорил:
— Вот спасибо! Зато какой памятник получился!
— Какой памятник получился?
— Прекрасный! Замечательный! Настоящий!
— Ничего ни прекрасного, ни замечательного не вижу.
Старый мастер с сожалением пожал плечами: мол, вольному — воля.
— Да вы не рассмотрели! Взгляните же хорошенько! — настаивал он.
— А я как, по-вашему, смотрю? Сколько прекрасной породы пустили на ветер! Сами не умеете, почему не заказали в мастерской при похоронном бюро? — обратился он к Арману. — Теперь вот нет ни мрамора, ни памятника…