Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 97)

Все это, как молния, пронеслось в голове Даниеля, пока он сидел в раздумье, молча, перед критиком, листающим его рукопись. Потом произнес:

— Любовь и сегодня так же жива и сильна. Только мы, писатели, еще не можем, не умеем сказать о ней с нужной силой и страстью. А надо писать о любви, настоящей, всепобеждающей, писать чаще и больше…

— В том-то и дело. Теперь ты понял меня? Но мы отвлеклись. О сакских племенах, слов нет, читать интересно. Однако ты не забывай о нашем разговоре…

Удивительно устроен человек! Стоило Даниелю утром вспомнить о Жаннат или услышать ее имя, как сердце в волнении билось до глубокой ночи… Разве жило оно не по законам все той же любви, как и во времена героев древнего эпоса? А выход из беды разве только — смерть? Есть ведь и жизнь! Она дана человеку для борьбы за ее торжество и поэзию, которые дороже всего на свете.

Друзья между тем твердили наперебой: «Брось терзаться, Даниель. В жизни девушек что цветов в поле. Там не один только яркий глазастый златоцвет, есть и нежные ландыши, и фиалки, и незабудки, и степные тюльпаны! Выбирай…» Однажды даже уговорили познакомиться с одной молодой певицей. Девушка была прекрасна, и голос — чистый, нежный.

— Ну и как? — спросили его потом парни.

— Слов нет, как хороша! — искренне говорил Даниель, побывавший на концерте своей новой знакомой.

— Конечно, дело теперь за свадьбой?

— На ком жениться-то? На ней или на ее песнях? Я же не знаю человека совершенно, да и что-то нет охоты узнавать.

В другой раз одна восходящая звезда молодого балета сама нашла его. После нескольких свиданий напрямик спросила:

— Нравлюсь я тебе?

— Конечно! Как ты можешь кому-то не нравиться! Только больше, чем ты, мне по душе другая, — ответил молодой писатель.

— Тоже мне Хемингуэй! — засмеялась «звезда».

Шли дни, споро подвигалась работа над новым романом о Жаннат, о жизни, о любви… От работы Даниеля могли оторвать только письма, приходившие от отца. Письма давали новые мысли, заставляли думать и приносили какую-то необъяснимую, светлую и возвышенную радость.

Вот и сегодня — письмо. Отец сообщал:

«Живу среди множества археологических памятников. Те ли это свидетели истории, оживить которую я мечтаю? Еще не знаю. Одно ясно: находки относятся к иной, не сакской культуре. Жаль, что эти загадочные пришельцы из иного мира попались мне сейчас, а не в дни молодости. Хватит ли отпущенного судьбою времени на их разгадку? Да и не все хотят этого, торопятся некоторые отстранить меня от дела, отправить на пенсию. Однако они глубоко ошибаются. Я и тогда буду искать ответ на интересующий меня вопрос. Если и не заговорят для меня эти памятники — все равно не уйду, скорее — умру среди них…»

С одной стороны, Даниель был рад оптимистичному настроению отца. С другой — действия этих «некоторых» удручали и оскорбляли его.

Он был именно в таком настроении, когда однажды неожиданно повстречал Пеилжана. Поздоровались. И Пеилжан, как будто ничего между ними не было, сказал:

— Слышал, выходит твой роман. Рад поздравить тебя! Читал последний вариант, видел, что все мои замечания ты учел. Да собственно, если бы даже не учел, роман и так мог идти.

— Если это были несущественные замечания, зачем ты на них настаивал?

— Ну, старина! Это ясно — хотел помочь тебе, чем мог! К тому же не только я думал над ними, а советовался с одним умным человеком.

— Что это за человек, который может думать за других? Где у тебя была своя-то голова?

— Моя — при мне, — засмеялся Пеилжан. — Только вот тот влиятельный человек повернул ее немножко и склонил на свою сторону.

— Ну, видно, шея у тебя такая, что можно вертеть голову куда захочешь.

— Что поделаешь…

Даниель изумлялся мнимой покладистости и покорности Пеилжана. «В чем дело? Куда он ведет, что задумал, чего хочет от меня? Насколько я знаю, он не таков, чтобы вот так легко раскрываться перед другими».

— Да собственно, секрета тут никакого, — снова заговорил Пеилжан. — Ты этого человека и сам знаешь. Он враг номер один твоего отца.

— У моего отца нет врагов ни под первым, ни под вторым и третьим номерами. Он никому в жизни не причинил зла.

— Разве у человека бывают враги только тогда, когда он делает кому-то зло? Зло исходит чаще от людей с мелкой душонкой. Что, еще не понял? Скажу прямо: враг твоего отца — Ергазы. Это же он отправляет Кунтуара на пенсию, отстраняет от дела.

— На пенсию? Но разве это значит, что Ергазы делает враждебное дело? Да и вообще он не способен на подлость.

— Что же, по-твоему, подлость?

— Когда по чьему-либо наущению возводят на человека напраслину.

Пеилжан незлобиво смеялся:

— Ну и джигит! Все еще злишься на рецензию! Ничего, вот выйдет книга, подобреешь, простишь своим настоящим друзьям и их промашки.

— Конечно! Если на зло отвечать злом, то и жить не стоит.

— В этом ты прав. Я для твоего отца тоже вот сделал доброе дельце.

— Что такое?

— Не петушись, а лучше выслушай! На днях в Академии выборы. Ергазы выставил свою кандидатуру в членкоры. Так вот, чтобы остудить его пыл, я добился выдвижения и своей кандидатуры на это же место. Надежды, конечно, мало, что меня изберут. Зато не пройдет и Ергазы — голоса-то разделятся.

— Шутишь? Неужели думаешь что если Ергазы станет академиком, то шанрак[68] моего отца опрокинется?

— А-а, говори что хочешь! Только уверен — твой папаша думает по-иному.

— Ну, допустим, все так, как говоришь. Непонятно одно: почему тебя волнует мой отец?

— Вот это вопросик! Я же не враг твоему отцу!

— Твои слова — это не слова друга.

— Толкуй как угодно. Только посуди сам, где логика: я выступаю против врага твоего отца, тогда кто же я для него самого?

— Как ни крути, но то, что ты делаешь, — самая настоящая подлость.

— Даже эти слова пропускаю мимо ушей, разберемся потом. А сейчас сообщу еще вот что… На днях меня встретил Ереке, просил, чтобы я отозвал свою кандидатуру. Я сказал, этого не сделаю. Короче, мы крепко поговорили, теперь в ссоре.

Даниель все еще не мог понять, чего надо от него Пеилжану. «Бог мой, что это он, как у муллы на исповеди, открывает все карты. Нет, такая угодливость не к добру. Пеилжан же не простачок». Даниель, занятый своими мыслями, как сквозь сон слышал его вкрадчивый голос:

— Я убедился окончательно в ничтожности Ергазы. Знаю, что сам причинил в свое время немало неприятностей твоему отцу. Прошу, поговори с ним, пусть простит меня за все, — раскаивался Пеилжан. — И пусть не успокаивается. Ергазы может и пройти в академики. У него большие связи.

Даниель, все еще пытаясь разгадать скрытые намерения собеседника, спросил:

— Ты, сказал, чтобы отец не успокаивался. Это как понять?

— Нельзя сидеть сложа руки, надо написать куда-нибудь… Твой отец знает сам, что делать. С его мнением, уверен, посчитаются где угодно!

Наконец-то… Наконец-то стал ясен до конца вероломный ход Пеилжана. Как не ужаснуться этой подлости? Даже пот выступил на лбу от волнения. Ему показалось, будто и он причастен к грязным делишкам.

— До чего же может докатиться человек! — в гневе почти прошептал Даниель.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

До сих пор Арман не задумывался о своей жизни. Жил и жил… Все было к его услугам. Тяготила учеба — он откладывал книги в сторону. Нависала угроза остаться на второй год — родители тотчас бросались на помощь. Мать уговаривала, умоляла учителей, обещала, что сын «исправится, подтянется, подучит». И Арман переходил из класса в класс.

Акгуль и Ергазы приложили все силы, чтобы вступительные экзамены в институт были сданы. Использовали все возможности: авторитет, знакомство, услуги… Даже в годы студенчества, если случалось, что сын заваливал экзамен, родители «сдавали его сами». Не без их участия он остался работать в Алма-Ате, получив с грехом пополам диплом о высшем образовании.

А потом начал работать в экспедиции Кунтуара. К этому времени и сам не заметил, как увлекся выпивкой, картежной игрой. Когда родители поняли это и переполошились, они ничего не хотели так искренне, как быстрой женитьбы Армана. Тут-то и подвернулась Жаннат. Но разве такого повесу женитьба остепенит? Нет, он только и думал о том, чтобы посидеть в ресторане, провести ночь за картами… Однако, если Арман вечером собирался из дому, а Жаннат начинала хмуриться, выражая свое неудовольствие, бедная мать тут же вставала на защиту сына. «Молодо-зелено, — говорила она. — Повзрослеет — поймет. Вы уж простите его».

В последние дни Арман пересмотрел каждый свой шаг, переоценил каждый поступок, перебрал в памяти все с тех пор, как помнит себя, и… до похорон матери. Он ужаснулся, как бесцельно и беспечно провел годы: «До чего я довел мать и сам себя, свою семью!»

…Арман не мог спокойно лежать на диване, то и дело ворочался с боку на бок. «Так жить больше нельзя. Если разобраться — я убил родную мать, которая ни в чем не была повинна». За то, чтобы он стал человеком, теперь могла бороться одна Жаннат. Но стоило вспомнить о жене, как рядом вставал другой образ — Биби. «Нет, нет! Пошутили, и хватит. У меня семья: Жаннат, двое сыновей».

До этого времени слово «семья» было для него пустым звуком. Все держалось на плечах родителей. Семью обеспечивал Ергазы. И Жаннат никогда не обращалась к мужу с просьбами, вроде: «Нет того-то, достал бы…» Только сейчас Арман осознал, что эти годы был мотыльком, греющим крылышки у чужого огня.