Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 95)

Любая наука — что воды быстрой реки. Борясь с волнами ее, противоположного берега достигает не каждый. Иные, войдя в реку, начинают плыть по течению.

Случается такое и в археологии — древнейшей из наук. Ведь еще пять тысяч лет назад, зарывая своего усопшего первого фараона в золотой гробнице под сводами первой пирамиды, люди умели уже тогда и отрыть эту гробницу. Археология зародилась и живет с тех самых пор. Мало того, не изменились даже способы и средства работы археолога: цель и планы рождаются в голове ученого, а потом в ход идут кайло и лопата. Правда, при раскопках больших курганов в последнее время прибегают к помощи бульдозеров, экскаваторов, но археологи с большой осторожностью доверяют технике, с опасением наблюдают за каждым движением машины, боясь, как бы не были повреждены ценные находки.

И вот этими незатейливыми кайлом и лопатой отрыто множество захоронений, городищ. Сколько узнал мир древних эпох и цивилизаций! Плюс к этому — письмена Древнего Египта, народов майя, ацтеков, шумеров. Археологи поведали людям о тайнах великой культуры эллинов, жейхунов, кошанов…

Кунтуар Кудайбергенов принадлежал к отряду истинных ученых, энтузиастов, людей, которые ради дела, ради науки готовы были принести в жертву и здоровье и жизнь… Сейчас ему шестьдесят. Чудак человек! Другой бы на его месте забеспокоился: дескать, что же вы, родственнички, ровесники, сослуживцы? Надо бы мне воздать должное! Другой бы взял, как Ергазы, организовал заранее пышное празднество, а с ним — и восхваление собственной персоны.

Кунтуар поступит по-другому. Он просто пригласит старых друзей к себе домой на чашку чая. Долго просидят они — с вечера до поздней ночи. Вспомнят молодость, споют любимые песни, которые пели когда-то.

Шестьдесят!.. Кунтуар взгрустнул. Чего только не случалось за эти годы, чего только он не пережил! Были и радости, было и горе. Самое досадное, что, избрав археологию, он надеялся достичь многого… Археология казалась ему живой и понятной. Ах, неискушенная молодость!

И все-таки он подвел черту своим исследованиям, опубликовал о них не одну книгу. И вчера отнес все в ученый совет, оформив кандидатской диссертацией.

Сожалеет же больше всего о том, что Кайрактинская экспедиция, на которую были затрачены его лучшие годы, пока не принесла желанных результатов. И опять горькие размышления все о том же: «Не может быть… Не может быть, чтобы на территории Казахстана в эпоху бронзы и раньше никто не проживал. Допустим, что это так. Допустим, что на землях нынешних казахов со времен их возникновения родоначальниками первой культуры были саки и кемирии. Но откуда взялись они, откуда к ним пришла их высокая культура? Ведь это кочевники. Могли ли они, занятые постоянными переездами с места на место, создать памятники бронзы и железа в «зверином стиле»? Нет у него ответа на этот вопрос.

Правда, кое-какие находки проливают свет на прошлое земли казахов. Так, на берегу Ишима была найдена кость хазарского мамонта. В прошлом году уже здесь, в Кайрактинской экспедиции, обнаружены два зуба слона. По этим находкам можно предположить, что в древние времена и берега Ишима, и берега Жаксарта были покрыты лесами. Большего пока сказать невозможно.

В свой приезд — на похороны Акгуль — он снова посетил экспедицию. И снова не обнаружил ничего утешительного. Только на глубине двух метров (период антропогена) попались кости дикого быка. Кунтуар распорядился, чтобы их выслали в музей природоведения Института зоологии Академии наук.

Если и в этом году ничего не будет найдено, Кайрактинскую экспедицию придется действительно закрывать.

Вот в таких раздумьях сидел сейчас ученый в своем просторном кабинете. В дверь кто-то постучался.

— Заходите, — пригласил Кунтуар.

Вошел Михайлов. В последнее время он был начальником землеройных работ экспедиции. В руках Василия — два огромных, видавших виды рюкзака, которые он, как малышей, бережно внес в комнату.

— Приветствую вас, Кунтуар Кудайбергенович, — сказал Михайлов, опуская осторожно свою ношу посреди комнаты, — вот, пожалуйста.

Что это? Вместо ответа Василий начал деловито развязывать рюкзаки.

— На второй день после вашего отъезда, — заговорил он, — мы наткнулись на захоронение, обложенное камнем… Стали копать. Отрыли стены. Смотрим — один угол выше других. Прямо как торжественная встреча с волшебным царством! Нашли вот что. — Он не торопясь вытащил и аккуратно расставил кружки, литые из неизвестного металла. Кунтуар вскочил со стула, поспешно подошел к находкам:

— Вы что же? Как могли… сами! Почему мне-то не сообщили?!

— Да сначала так и решили — сообщить, но потом передумали. Зачем беспокоить человека раньше времени, — И Василий принялся вытаскивать остальные найденные при раскопках предметы — четырехугольные плитки, изрисованные вдоль и поперек. — Это или письмена, — продолжал он, — или игра вроде нашего домино. Не знаю, но их, в общем-то, очень много.

Кунтуар поставил кружку, которую держал в руках, бросился к плиткам. Опустившись на колени, брал одну, вторую, третью… То ставил их в ряд, то менял местами, соединял в затейливые узоры, приводил в какой-то неизвестный Василию порядок. Руки его чуть дрожали, выдавая огромное волнение.

— Япырмай… — говорил тихо Кунтуар, словно боясь что-то или кого-то спугнуть. Он осторожно поднялся с колен, рассматривая разложенные плитки. На лице радость, глаза искрятся в улыбке. — Что тебе дать за суюнши?

— Пусть для меня этим подарком будет ваша радость!

— Понимаешь ли ты, какую весть принес мне?! И ведь если бы не твое упорство, не было бы ничего сейчас в наших руках!

После недавней своей поездки в Кайракты Кунтуар совершенно упал духом. Узнав, что никаких новых результатов так и нет, он уже хотел свернуть землеройные работы. Тогда Михайлов и проявил свою настойчивость: попросил разрешения копать хотя бы до осени. «Неудобно распускать рабочих, пока не окончится срок договора с ними», — пояснил он. Кунтуар согласился.

— Да таких камней там валяется тьма-тьмущая, — сказал Василий, давая понять, что заслуга его личная здесь вовсе невелика.

— Если подтвердятся мои мысли, что эти камни — памятники начала эпохи бронзы или еще более раннего времени, мы свидетели великого открытия! Значит, здесь существовала высочайшая культура задолго до саков! Нет, чего же мы стоим-то? Пошли! Ты на машине? Поехали!

Остановил их телефонный звонок. Кунтуар поднял трубку.

— Слушаю вас, — ответил он весело, еще не в силах унять радость. — Здравствуйте! Не понял. — В голосе послышалось удивление. — Повторите, пожалуйста!

— Получено ваше удостоверение персонального пенсионера, — нежно произносил на том конце провода мягкий женский голос. — Ергазы Меджунович завтра назначил внеочередной ученый совет, на котором будет сам лично, с почетом вручать вам его.

Кунтуар узнал: говорила секретарша Ергазы, которую тот взял на работу недавно. Один из джигитов-шутников научил ее называть своего начальника не Меджнунович по имени отца Ергазы, а Меджунович, что означало «дуракович». И сейчас женщина так и говорила:

— Ергазы Меджунович просил вас завтра в одиннадцать часов прийти к нему.

Кунтуар весь задрожал от охватившей его злости. Он только и смог выдавить сквозь зубы:

— Какая еще пенсия? Я что, просил у него пенсию? Кто же доведет до ума кайрактинские памятники?..

Ничего не поняв, женщина заговорила еще нежнее:

— Наверное, сам. Этого я не знаю. Мне он приказал только вызвать вас на завтра к одиннадцати на совет.

Кунтуар в сердцах бросил трубку. Только что он был радостным, глаза лучились. И вдруг сник. Замолчал, безвольно опустился в кресло. Посидел, прикрыв глаза руками, не меняя позы, тихо произнес:

— Ергазы отправил меня на пенсию. Зовет к себе, хочет вручить удостоверение пенсионера…

В своих намерениях Ергазы походил на затаившуюся кошку, так же — крадучись, исподтишка — совершал свои черные дела.

Директор филиала понимал, что бороться в открытую со своим бывшим другом ему не резон. Поэтому и воспользовался возможностью отправить археолога на… заслуженный отдых. Считал — не найдет слов упрека и сам Кунтуар, потому как все вроде по закону.

Вообще-то Ергазы нелегко далось решение судьбы Кунтуара. Он довольно долго раздумывал, прежде чем начал собирать документы археолога для пенсии. И больше всего опасался, что бумаги попадут к академику Вергинскому. Ни для кого не секрет, что Вергинский высоко ставил заслуги Кунтуара в археологии, ценил его как человека. Естественно, что академик не позволит освободить известного исследователя от работы без его желания. Поэтому Ергазы, чтобы никто не заподозрил его в пристрастности, решил оформить Кунтуару не простую, а персональную пенсию. Для того же, чтобы дело выиграть наверняка, стал ждать удобного случая.

Случай подвернулся. Вергинский вскоре выехал в длительную, месяцев на шесть, заграничную командировку. На следующий же день Ергазы сгреб заготовленные бумажки и явился к заму Вергинского. Свое рвение он объяснил так:

— Хлопочу о персональной пенсии Кунтуару Кудайбергенову. Дело нелегкое, конечно. Хотя он и талантлив и известен в науке, но всю жизнь проходил в рядовых работниках. Одним словом, не знаю, как быть. Прямо извелся весь. Ведь никому не секрет — это же мой лучший приятель. И вот, к сожалению, ему шестьдесят… Он долго работал в нашем институте, изредка руководил экспедициями, написал несколько книг. Конечно, я знаю, законы и понимаю, что формально мы не имеем права просить персональную… Может, лучше, если бы документы подписал сам академик, но я не успел все подготовить до его отъезда. Поэтому пришел с этой просьбой к вам. Пожалуйста, не откажите…