Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 62)
Уверенно простучали каблучки, и Гульжамал появилась в комнате. Она была в белой шубке и такой же шапочке; лицо ее казалось розовым лепестком на фоне мехового воротника. Не дойдя до кровати, словно споткнувшись, Гульжамал остановилась, и Жансулу все так же гостеприимно передвинула стул поближе к ней:
— Садитесь, садитесь… У нас жарко! — И тронула руки, чтобы взять шубку, которая скользнула с плеч Гульжамал. — Сейчас сделаю чай… — Жансулу вышла.
Гульжамал повернулась к нему, словно только и ждала, когда они останутся вдвоем.
— Ну, здравствуй! Что же ты надумал болеть?
Она взглянула на него искоса своими блестящими, будто голодными глазами. Достала из сумочки пакет:
— Алма-атинские! Слышишь, какой запах? Лучше апорта нет яблок! Верно?
Поставила пакет на стол. Упрекнула:
— Ты даже не поздоровался со мной!
— Прости… Такой неожиданный визит… Здравствуй!
— А если не прощу?
В ее фигуре, голосе, движениях было нечто волнующее, что подкупало любого, едва он видел Гульжамал. Словно с ней входило само древнее как мир женское обаяние, и еще непосредственность и лукавство.
— Ты чудесно выглядишь, — сказал Жалел, невольно для себя вступая в игру. — И шуба такая красивая…
— Салимгирей подарил ко дню рождения… А ты, — в ее голосе прозвучала обида, — даже не поздравил. Совсем забыл. А я только и жила воспоминанием о нашей последней встрече, надеждой, что увижусь с тобой…
— По тебе не заметно, чтобы ты переживала, — он улыбнулся тонкими бескровными губами. И эта улыбка почему-то разозлила ее.
— По-твоему, я должна ходить в трауре? Да еще паранджу накинуть на себя? Ну нет! Одни трезвонят на весь мир о своих бедах… Она сделала паузу, и гримаса, словно Гульжамал вспомнила что-то неприятное, исказила ее личико. — Другие вовсе не стремятся, чтобы об их боли стало известно кому бы то ни было. И в этом, я думаю, больше мужества и гордости… А уж порядочности — точно!
Казалось, он не слышит. Лицо его в солнечном свете выглядело безжизненным, а запавшие глаза смотрели издалека и все так же насмешливо: «Старая песня. Зачем повторяться?»
— Как себя чувствует Салимгирей? — вежливо и сухо спросил Жалел.
— Отлично! Как всегда — ни на что не жалуется. Просил тебе кланяться. Так и сказал: «Поклонись от меня Бестибаеву!» И еще… Что-то насчет структурной карты. Четырнадцатый пласт… нет, вру… кажется, семнадцатый. Или четырнадцатый? Не помню! Сами выясните, когда встретитесь.
Она беззаботно махнула белой рукой, на которой кроваво блеснуло кольцо с гранатами. Большие серьги с такими же камешками — будто капельки крови прилипли к ушам — очень шли ей.
— Как это говорится на заседаниях: «Надо решить текущие вопросы»? Так вроде? Вот и пришла…
Выражение ее лица изменилось: оно стало сосредоточенным, будто Гульжамал решала, с какой стороны подступиться к нелегкой для нее задаче. Не спуская с него внимательных глаз, продолжала:
— Ты похудел, пожелтел. Тебе вовсе не идет худоба. В отпуск не собираешься? Надо бы тебе отдохнуть… Я еду в Кисловодск — водички попить. Может, и ты?.. Похлопотать о путевке? Я так соскучилась. А ты?
— Нет! — быстро ответил он. Его уже раздражала эта игра. — Нет! — повторил он твердо.
Было непонятно, на какой вопрос он ответил и что отрицал. Но она поняла.
— А я — очень! — сказала она откровенно. — Иногда проснусь ночью, представлю тебя…
Она протянула ладонь, коснулась его щеки. Пальцы были прохладные и немного дрожали.
— И небритый… Муж-чина, — раздельно проговорила она. — Помнишь у Чехова: мужчина состоит из мужа и чина…
Он неловко дернул шеей, словно хотел освободиться. Они смотрели друг на друга, и Гульжамал что-то заметила. Словно в его глазах отразилось не ее, другое лицо.
— Ты стал такой колючий, — все еще ласкаясь, проговорила она. — Но ничего. Колючки можно подстричь. Пригладить…
— Гульжамал! Не надо! — как можно мягче сказал он. — После того… — Он замялся, подыскивая слово. — Ну, когда виделись с тобой… Мне было так стыдно. Перед Салимгиреем. Перед собой. Да и тебе, наверное…
— Мне? — в голосе прозвучал испуг. — Почему мне должно быть стыдно? Перед кем? — Она защищалась инстинктивно, по-женски.
— Пойми меня… Я люблю девушку. Она сама чистота. Почти ребенок… Пойми, я не могу ей лгать, обманывать…
— Но твое неземное существо улетело. — В голосе была вкрадчивость. — Так чего же казниться? Просто не понимаю…
— Я думаю, что Тана уехала, узнав про нашу встречу…
Гульжамал прищурила глаза. Словно две голубенькие льдинки мерцали за густыми ресницами.
— Ты, наверное, слышал, что ее отец…
Он перебил:
— Знаю. Не наше это дело.
Что-то сверкнуло в ее взгляде.
— Не наше? А почему он убил, знаешь?
— Я же сказал: не наше дело. Поговорим о другом.
Но Гульжамал уже было не удержать. Два красных пятнышка горели на щеках — признак крайнего раздражения.
— Скажите пожалуйста: не наше дело… Девушка… ребенок, сама чистота… — передразнила она. — Что ты все носишься с чистотой?! Да знаешь, что говорят о твоей кгасавице? — В самой картавости, с которой она выплевывала слова, казалось, таился яд.
Гульжамал нависла над ним. Он слышал ее дыхание, аромат духов, теплый запах тела. Багровый накрашенный рот зиял, как рана.
— Она… она, — Гульжамал захлебывалась от злости, — была с этим парнем… А отец застукал. Понял?
— Замолчи! Ты врешь!
— Я, я, я вру?! Клянусь тебе — это так и было… Все говорят. Весь Узек! Что? Не нравится? Да, правда горька. Ты еще не женился на ней, а уж в рогах…
Он смотрел на нее, не отрываясь, сверля ее взглядом, словно хотел высветить ее душу: «Лжет? Или правда? Неужели правда? И все знают об этом?! Вот почему Халелбек так вел себя…»
Он словно остолбенел, застыл, заледенел. Он не мог пошевелиться, вымолвить хоть слово. Его взгляд отрезвил Гульжамал. Она тронула его за плечо:
— Жалел!
Он не пошевелился. Она прильнула к нему:
— Что с тобой? Что?
Он не то ударил, не то оттолкнул ее. Повернулся к стене. Голос Гульжамал, торжествующий, жесткий, бился в ушах: «Она обманывала тебя! Играла в невинность… А ты верил, верил…»
— Уйди! Прошу тебя! — прохрипел он в стену. — Ты мне противна! Ненавижу! Всех!
Он не видел, как рука ее беспомощно дернулась, лицо исказилось. Она всхлипнула:
— Жалел! Я люблю, любила и буду любить тебя всегда! Пойми! Мне ничего и никого не надо. Я думала, что и ты меня любишь. Но ошибалась! Ошибалась! — твердила она сквозь слезы. — Ты меня не понимал и не любил. Почему? Неужели, чтобы любить друг друга, нужна семья? Разве нельзя просто любить и быть любимой?
Жалел лежал как каменный. Ему казалось, что его глаза, которые он прикрыл веками так крепко, как только мог, смотрят внутрь, в него самого, и там не видят ничего, кроме тьмы и безнадежности.
— Жалел! Скажи же что-нибудь! — рыдала Гульжамал. — У меня тоже есть гордость! Ты думаешь, мне легко было прийти к тебе сегодня? Легко?.. Неужели для нас все кончено? Неужели нас одолели?
Он хотел только одного: не слышать, не видеть ничего и чтобы она наконец ушла, провалилась к дьяволу со своими лживыми словами, клятвами, слезами. Выручила Жансулу. Она вошла неслышно, тут же, конечно, заметила и мокрое от слез лицо Гульжамал, и отвернувшегося к стене Жалела, но не выразила удивления, словно так и должно быть. Поставила поднос с чайником, пиалами и сладостями на стол, мягко проговорила:
— Выпейте чаю! Лепешки свежие. Утром пекла. — И понеслась к двери.
Гульжамал встрепенулась:
— Подождите, минутку… Мне пора уже…
Достав платочек и зеркальце, стала осторожно промокать глаза, даже сейчас, по неистребимой привычке, боясь размазать краску с ресниц.
— Прощай! — негромко сказала она и вышла вслед за Жансулу.
Жалел не шевельнулся. Только вздрогнул, когда хлопнула входная дверь, словно ледяной ветер дохнул из коридора.