Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 16)
— Хорошо. С врачом говорить буду. — Старик вытянул тощую шею, взглянул на часы соседа, лежавшие на тумбочке. — Половина четвертого не приду — уезжай домой.
— Есть! — откликнулся Саша. — Жду!
…У главного врача было совещание, и Бестибай, нервничая, но так же прямо, с каменным лицом, сидел у двери. Терпеливо ждал. Наконец из кабинета начали выходить врачи, сестры. Они шумно разговаривали, пересмеивались. Бестибай дождался, когда врач останется один, поднялся, пошептал про себя и тихонько открыл дверь…
Вскоре счастливый старик, простившись с Басикарой, уже катил с Сашей по дороге в Узек.
— Хороший человек — везде хороший человек, — рассуждал вслух Бестибай. — Пусть аллах отпустит врачу еще столько лет, сколько у того добрых дел…
Саша соглашался. Довольный собой, поглядывал на Бестибая.
«Вот ведь как получилось. Сына не встретил, зато отца везу. То-то обрадуются. Два года с лишним не виделись. Шутка ли для больного старика? Поди, уж небо с овчинку показалось. Каждый день считал…»
Он вел машину небыстро, осторожно, чтобы невзначай не повредить Бестибаю. Уж очень хлипко он выглядел: френч болтался на нем будто с чужого плеча…
Бестибай вдруг полез в карман френча и достал очки. Надел их старательно и прочно. Похвастался:
— Теперь четыре глаза. Все вижу.
В очках он показался Саше совсем бесприютным. Личико — с кулачок. Один нос торчит да скулы выпирают.
Бестибай сидел орлом, смотрел, как их обгоняют машины, и беспокоился.
— Совсем плохо едем, — сказал он наконец. — Мотор больной?
— Дорога больная, — ответил Саша. И схитрил: — Нельзя быстрее…
— А он? — старик махнул рукой вперед, где пылил такой же газик, только что обошедший их.
Саша немного прибавил скорость. Но Бестибай не успокоился. Сдвинув очки на лоб, он укоризненно глядел на шофера, если их обгоняли, и Саше ничего не оставалось, как ехать быстрее, тянуться за ними. Он вспомнил Халелбека, который тогда, когда они двигались в Форт, укорил его за быструю езду, и улыбнулся: «Верно говорят: к несчастью — шагом, а к счастью — бегом…»
Гостиница, как и аэропорт, была набита битком. На кроватях, диванах, раскладушках, а то и прямо на полу в спальных мешках расположились приезжие. В узком и длинном, как лодка, номере было невыносимо душно. Не помогали ни распахнутые окна, ни открытая настежь дверь. Жара, казалось, стала материальной. Ее можно потрогать, перелить, нельзя только освободиться от нее. Жара кругом: здесь, в номере; во дворе за окнами; по всему городку, растекшемуся от зноя. Даже звуки — лай собак, громыхание запоздалых машин, гармошка, игравшая по соседству, — с усилием проникали сквозь вязкий сироп, словно застревая в духоте. Мысли тоже текли вяло, бессвязно.
«Жара, что ли, действует?» — крутился с боку на бок Жалел. Он лежал, но заснуть не мог, как ни старался…
Вокруг — на зависть — храпели, посвистывали, бормотали, посапывали, вскрикивали во сне эмбинские буровики из бригады Ораза Аширова. Жалел проходил у него практику, когда учился в институте. Интересно, узнает его Ораз или нет? Все-таки столько лет прошло…
Почуял нефть осторожный мастер. Поехал сначала в Узек на разведку и вот теперь вызвал бригаду…
Жалел повернулся на другой бок — раскладушка громко скрипнула, и сосед — пожилой бурильщик — беспокойно забормотал, задвигал руками.
«За тормозом стоит на буровой… Или элеватор ворочает. Въедается профессия в человека. И во сне от нее не освободишься».
На руке соседа голубела татуировка. Смазанные в лунном свете буквы Жалел принял сначала за имя любимой девушки или расхожую мудрость: в экспедициях люди с наколками не были редкостью.
«Дос-сор. Му-най-лы. Ка-ра-тон», — по слогам разбирал Жалел названия нефтяных месторождений, где, видно, работал в долгой своей жизни бурильщик. «Почти вся нефтяная география Казахстана», — думал Жалел, разглядывая руку. Она была худая, но ширококостная, в синеватых веревках жил, заживших шрамах, которые сплетались с пороховой надписью, перетекая друг в друга.
«На такой руке еще и Жетыбай с Узеком уместятся, — усмехнулся Жалел. — Если, конечно, оправдаются надежды. Такая рука возьмется — оправдаются. А если твоя рука?»
Он поглядел на свою ладонь. При бледном свете длинные пальцы казались еще тоньше, слабее, беспомощнее. Будто птичьи косточки.
«Любимую не смог удержать. А туда же… За Узек берешься».
Он хохотнул. Но смешок получился деревянный, неживой. Жалел поднес к глазам хронометр: половина второго. Казалось, стрелки вспотели, приклеившись к циферблату. Половина второго… Сколько же до рассвета? Час, два… Хронометр — подарок Халелбека. После десятилетки преподнес. Как он там, в Узеке? Писал скупо. О нездоровье отца, немного о делах. Ни о чем не расспрашивал. Такая уж привычка. Брат считает: все человек скажет сам. Если, конечно, хочет… Что же с отцом? Легкие? После Караганды он болел. Но как будто процесс приостановился. Неужели снова каверны? В его возрасте это очень опасно.
Несколько часов, какие-то сотни километров отделяли его от Узека, отца, брата, друзей… Узек! Если перевести на русский — «ушедшая вода». Была ли она там? Дышащие зноем холмы. Сухие извилистые лога. Как черепа, белеют камни. Когда-то здесь бежала, струилась, точила камешки живая вода. Реки умирают, как и люди. Постоянного ничего нет. Ни рек. Ни любви.
Это же ее слова: ничего постоянного нет! Они сидят в нем, и ни вытравить, ни забыть, ни освободиться от них. Как и от тех, других…
— Дорогой, мне же надо думать о будущем…
— И твое будущее Салимгирей? Да он просто старик. Я слушал его лекции, и он тогда уже…
— Но он сделал мне предложение… Известный ученый. Член-корреспондент…
— Хочешь сказать, что я гол как сокол? Так уж давай прямо. Строю шалаш с милым старичком… Членкором…
— Ох, Жалел, ты все шутишь. Поверь, мне нелегко. Мы же с тобой не студенты. Мне не девятнадцать. И даже не двадцать пять… Кто я? Младший библиотекарь. Ты хоть раз поинтересовался, сколько я получаю? Какая пенсия у мамы?
— Гульжамал, прости меня… Я все для тебя сделаю. Разве ты не веришь?
Она целовала его, гладила волосы:
— Конечно, верю. Но когда, милый? Прошло два года, а тебя даже не сделали старшим инженером…
— Потерпи немного. Я докажу, докажу. У нас будет все, что ты хочешь…
— Только не будет любви. Она съежится, как старая кожа.
— Нет, неправда. Я всю жизнь буду любить…
Он целовал ее. У него перехватывало дыхание от близости, нежности, любви, жалости к ней и к себе.
— Люби меня сегодня. А завтра… Бог весть…
— Нет. Всегда!
— Глупенький. Если бы так?! Любовь умирает. И гораздо раньше, чем сами люди. Помнишь, ты говорил: «В Узеке постоянных рек нет». Вот и любви вечной нет…
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Жалел снова взглянул на часы: прошло всего семь минут. Как тянется время. А с ней он не замечал его. В той первой командировке не различал часов, дней. Какие-то компании, театр, концерты, танцы… Поцелуи на балконах, в темноте улиц, в тусклых подъездах. В субботу они уезжали в горы. Яблоневые, вишневые, урючные сады. Снежные вершины, как застывший дым. Бледная от пены речка с холодными искрами. Глаза Гульжамал близко, близко. С ней было легко, просто, свободно. Он ничуть ее не стеснялся, будто знал всегда. Рассказывал об отце, брате, студенческой жизни в Москве; говорил, как они уедут вместе на Мангышлак, поженятся… Остальное, правда, он представлял довольно смутно. Будут жить, родятся дети…
Она слушала не перебивая, не задавая вопросов, кончиками пальцев прикасалась к его глазам, точеному носу, небольшому твердому рту. Точно хотела запомнить что-то. Или оставить невидимый след…
Перед отъездом Жалел сделал ей предложение. Она ответила стихами: «Пустыню не поймет озерный серый гусь. Дрофа ж, что там живет, бывая средь озер, тоскует по пустыне…» Он настаивал, добивался ответа. Наконец Гульжамал уклончиво сказала: «Так все неожиданно. Я еще даже маме ничего не говорила. Давай немножко подождем».
Он писал сумасшедшие письма, ревновал, бесился, жил ожиданием. Жизнь в Жетыбае, обсчет запасов, геолого-технические наряды раздражали, казались помехой. При первой возможности он снова улетел в командировку. После разлуки Гульжамал показалась еще красивее, нежнее, ласковее. Предложили место в министерстве. Почти не раздумывая, согласился. Да и что оставалось делать? Ослеп от любви, но хоть это понимал: Гульжамал не бросит Алма-Ату.
Однажды она спросила:
— Мне говорили, что освободилась должность заведующего отделом. Тебя не собираются назначить на это место?
— Что ты… Есть более опытные геологи, а я работаю недавно…
— Разве дело в том, кто работает раньше? Есть же еще и талант.
— Конечно. Но немало ребят способнее меня.
— Ты так считаешь?
— Да.
— Тогда понятно…
Был и еще один разговор. О квартире.
— Неужели ты согласился жить с соседями?
— Гульжамал! Да я и этому рад. У нас своя комната! Представляешь? Своя! К черту подъезды, квартиры подруг, уходящих в кино…
— Чему тут радоваться? Ты молодой специалист. Тебе нужны условия для творческого роста. Поговори с министром.
— Ты что? Местком решил. И за это спасибо. Знаешь, какая очередь на жилье…
— Очередь? Не ты же ее создавал? Почему ты так переживаешь за других? Я бы на твоем месте волновалась…