Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 12)
Жалел дочитал статью. Если не обращать внимания на цветистый стиль, то в общем все верно. И про новую технику, и про наступление на Узек. Только вот кем ему себя считать? Сержантом, офицером? В масштабах Узекской экспедиции он, главный геолог, — офицер. А по министерским? Сержант? Или уже тянет, по крайней мере, на младшего лейтенанта?
Усмехнулся. Улыбка у него была обаятельная: крупные, ровные зубы прямо светились на смуглом лице. Проходившая мимо стюардесса натянуто улыбнулась в ответ. В улыбке не было ни радости, ни веселья. Один расчет — чтобы заметил ее. Явно кокетничая, произнесла: «Прошу вас на посадку! Не отстаньте, молодой человек!» Стюардесса шла к самолету, и улыбка все еще держалась на губах злого, грубого рта. Девушка полагала, что высокий, с шапкой курчавых волос парень смотрит ей вслед, и потому старалась изо всех сил быть естественной, двигаться непринужденно, так, как учили на аэрофлотовских курсах, которые окончила недавно. Но выходило деревянно, будто руки, ноги, шея, спина принадлежали разным людям. Поднимаясь по трапу, она оглянулась: симпатичный пассажир жадно докуривал, уткнувшись в газету.
…И почему так? — думала она тоскливо. Познакомится с парнем, два-три вечера проведет с ним… И все. Проваливается парень как сквозь землю… Что в ней такого?.. Она шла по узкому проходу. Из-под кресла высовывались мешки, банки с вареньем.
«Кто поставил? Немедленно уберите!» — сказала она визгливым, пронзительным голосом. Сухонькая старушка засуетилась: «Милая, это — варенье. Внукам… Разобьется…» — «Куда хотите девайте. Не положено! А то высажу!»
…Самолет летел над морем. Светило солнце. Небо было чистое-чистое. Внизу ворочался Каспий. Зеленый, тяжелый, словно налитый ртутью.
«Нависнет ли пламенный зной иль, пенясь, расходятся волны, два паруса лодки одной, одним и дыханьем мы полны…» Чуть картавящий нежный голос Гульжамал звучал в нем. Она любила эти стихи. Часто повторяла: «Два паруса лодки одной…» Щемящий холод сжал сердце: лучше не вспоминать, не думать. Уехал — отрубил. И кончено! Но все тот же голос неотвязно звучал рядом: «И в ночи беззвездного юга, когда так привольно-темно, сгорая, коснуться друг друга одним парусам не дано». Не дано! Есть слова и пострашнее: никогда, навсегда. Ушла, утекла его любовь. Ушла? Или сам отдал? Ушла, отдал — какая теперь разница?
Кто-то сказал: мы делаем любимых похожими на самих себя. Потом удивляемся двойникам. Но разве он сделал ее такой? За два года? С той первой встречи день за днем, капля за каплей, слово за словом внушал, долбил, талдычил, что можно жить с нелюбимым и уйти от того, кого любишь? Чушь! Не было и не могло быть. Она — сама… Сама хотела и добилась своего. Не признавалась, лгала. Себе, ему, всем. Но все равно открылись неприглядные, грязные кулисы… Не любила. Притворялась. Два года. Какая актриса выдержала бы столь длинную роль…
Нет, будь честен — она не лгала. Ни разу не поклялась, что будет верна вечно. Говорила: «Как хорошо с тобой». И еще: «У любви нет завтра. Только сегодня. Понимаешь?» Он смеялся: «Чудо-человек! Разве завтра не увидимся? Не повторятся те мгновенья, ради которых и стоит жить?» Как она была нежна, растворяясь в каждом миге! Зачем он уехал? А что делать? Вернуться, плюнув на самолюбие? Только бы быть с ней, слышать ее голос, пережить все снова, снова… Постой, чего ты хочешь? Счастья, украденного у другого? Нет, он не допустит, чтобы вся его жизнь перепуталась. Или — или… Третьего не дано. С Гульжамал нет будущего. И не было никогда. Она знала об этом с самой первой встречи, потому и твердила: «Только миг! Один миг!» — покачивая маленькой золотистой головкой. Как в тот вечер, когда он пришел в библиотеку…
— Должна извиниться: ваш заказ пока не успели выполнить полностью. Литегатуга по Мангышлаку подбигается. Запгосили академическую библиотеку.
«Какой голос! Журчит, обволакивает, ласкает. И даже картавость идет к ней…»
— Пожалуйста, не беспокойтесь. Пока поработаю с этими книгами.
Он бегло проглядел стопку, лежащую на барьере:
— Ага, Андрусов есть. Баярунас тоже. Алексейчик… Остальное не к спеху.
«Провинциал. Костюм старомодный. Длинные пиджаки с такими плечами уже не носят…»
— Не к спеху? Не понимаю, — она удивленно поджала губы. — Зачем же вы так тогопили?
— Видите ли… В командировке… Я думал… Простите, как ваше имя-отчество?
«Еще и двух слов связать не может. Одичал в пустыне».
— Гульжамал Юсуфовна.
— А меня — Жалел. Фамилия — Бестибаев. Работаю на Мангышлаке.
— Мне это уже известно из вашего формуляра. Так, значит, вы открыли нефть в пустыне?
— Я? Ну что вы. Разве я похож на человека, что-нибудь открывшего? Нефть нашел Жихарев. Я помогал…
«Скромный или притворяется? Вообще-то ничего, если приглядеться: стройный, высокий. Волосы красивые. Говорят, что у смуглых людей пылкое сердце…»
— А что такое Мангышлак?
— В каком смысле?
— Пустыня или хоть дегевья есть?
— Там, где вода, — даже оазисы. Особенно рядом с чинком.
— Чинк? Что это?
— Крутой склон. Бывший берег Каспия. Потом море отступило…
«Правда интересуется или просто так… Поболтать хочет… Какая у нее белая кожа. Пальцы прозрачные, тонкие…»
Он сам поразился собственному нахальству.
— Сегодняшний вечер у вас свободный? — спросил он и доверчиво посмотрел прямо в глаза. — Если позволите, зайду за вами.
«Каков, а? «Если позволите…» Галантерейное обращение!»
— Зайдете за мной? Зачем? Обхожусь без провожатых.
— Вы не так поняли. Просто хотел рассказать вам о Мангышлаке, — улыбнулся он.
Она раздумывала, ученическая ручка качалась на ладони, как коромысло весов.
«Собственно, почему бы и нет? Приехал в командировку и скоро опять уедет в свою пустыню…»
— Вечер свободный, — решилась она. — Только надо предупредить маму. Она волнуется, когда я задерживаюсь.
Быстро, оценивающе поглядела на Жалела: «Рад? Конечно! Бедный провинциал».
— Работаем до восьми. Но, пожалуй, сегодня… Постараюсь уйти пораньше.
— Договорились! Маму предупредим вместе. Хорошо?
Он сел в углу, у окна. От книг пахло старой кожей, пылью, немного сыростью. Он читал. Делал выписки. Увлекся. Завоеватели, купцы, авантюристы, дервиши, шпионы, геологи, святые, топографы, офицеры — кто только не шел пыльными и опасными дорогами Мангышлака. Они проходили чередой, и у каждого свое: судьба, неудачи, счастливое везение, трагическая смерть или благополучное возвращение…
Какой-то самарский купец вспоминал о колодцах, в которых видел «густу воду горящу» — так в семнадцатом столетии называли на Руси нефть. Бритолицые англичане качались на верблюдах, чтобы пробраться в Индию через Мангышлак. Петр Первый отправлял в «Закаспию» отряд капитана гвардии Бековича-Черкасского, «дабы узнать, где проходит мертвая река Узбой и нельзя ли оную оживить». Обрусевший немец Эверсманн проехал по ледяной пустыне, оставив «Натурологический журнал», в котором скрупулезно вел записи каждый день, несмотря на обмороженные руки.
Артиллерийский прапорщик Карелин обратил внимание на «белую нефть, горячую смолу, древние копи, — вероятно, медные, — ибо другой формации горы не обещают, — и на великолепный белый камень, коего многие куски попадаются совершенно годными для литографии». Он назвал Мангышлак «спящей красавицей». Полуостров на карте и впрямь напоминал головку миловидной девушки: четко видны капризные губы, точеный нос, тонкие брови.
После Карелина подпоручик корпуса топографов Алексеев 2-й недалеко от урочища Исенджал наткнулся на бугор.
«Посреди оного образовалось углубление, где видна черная и густая, как смола, жидкость, судя по запаху и горючести — нефть… Киргизы употребляют ее на лекарство верблюдам и баранам от лишаев».
Жалел перелистывал страницы книг… Геологи Андрусов, Баярунас, Мокринский, Алексейчик, Черепанов — другие его коллеги отдали годы, чтобы потом по их следам шло новое поколение. Ничего схожего не было в судьбах исследователей его родной земли. Людей разделяли эпохи, положение в обществе, наконец, просто увлечения и наклонности… И даже если представить на мгновение, что фантастическая машина времени свела бы вместе путешественников и геологов, то, скорее всего, они бы не понравились друг другу. И все же… Какой-то невидимый, мощный магнит притягивал столь разных людей к суровой земле на восточном берегу Каспийского моря. Словно не было разницы ни в сословной принадлежности, ни в чинах и заслугах, ни, наконец, в званиях и складе ума. Врач, купец, офицер, академик, топограф… И в сущности, разве не любой из них мог бы записать в дневнике:
«Начиналась совершенно мертвая страна. В могильной тишине поднялись мы на плато, ведя коней под уздцы. Ужасный вид открылся нашим глазам — это был камень! Ему не было ни конца ни края. Словно ехали по громадному заброшенному дому, где крышей было само небо, а стены терялись в беспредельности. Мы даже старались, чтобы кони не очень громко стучали по полу. Ничего не было: ни птиц, ни кочевников, ни единой былинки…»
Как хорошо, как славно думалось за книгами! Солнце золотило потускневшие обрезы. За сводчатым окном удлинялись тени от тополей. В читальном зале включили свет. Жалел поднял голову: стрелка часов подползала к восьми. Бегом в книгохранилище. Золотоволосой девушки не было. Вместо нее — женщина в очках, с нарумяненными щеками.