Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 10)
— И сын здесь… Все вместе живем. Он начальник шахты, на которой вы будете работать…
Молчание повисло в бараке. Даже Басикара не нашелся что сказать. Подумать только: сын Сары — командует шахтой! И они будут работать под его началом!
Сары сразу сообразил, что поразил земляков. Горделиво пояснил:
— Бегис учился в России. Анженер![26]
— Анженер?! Верно, он ровесник моему Халелбеку… А почему Бегис не на фронте? — спросил Бестибай.
— У него бронь.
— И у Халелбека была бронь… Он нефть добывал. Сам ушел. Добровольно.
— Советская власть знает, кому доверить оружие, — выпалил Басикара. — Отец и сын из рук одного бая ели…
— О аллах! Ты видишь, как я был терпелив. — воздел ладони вверх Сары. — Но и терпению приходит конец! Эта муха жалит, как песчаная змея!
Поднявшись, Сары сделал шаг к Басикаре.
— Хочешь заткнуть мне рот?! — прохрипел Басикара. — Попробуй! Старое время, когда мог бить, убивать, не вернется!
— Кого я убил? Чего мелешь?
— Разве не ты? Не твои шакалы напали на Петровского? Разве не ты, как пес, защищал чужое добро?
Сары и Басикара стояли, сжимая кулаки. Казалось, сейчас они вцепятся друг в друга, клубком покатятся по полу. Бестибай встал между ними:
— Сары! Басикара! Вы что? Разве сейчас время… Я был с Петровским в ту ночь и клянусь: мои глаза не видели Сары!
— Вот! Свидетель! — заорал Сары. — А этот полоумный… Давно, где надо, разобрались…
— Ничего, еще узнают, кто ты такой, — пригрозил Басикара. — А старые повадки брось. Никто тебя не боится.
Он медленно подошел к грубому столу, стоящему посреди барака, залпом выпил кружку воды.
Сары сел на нары, будто у него ноги подкосились.
— Да, служил Туйебаю… Но в чем обвиняют сына? Ему и так трудно пришлось. Не вы первые, кто корит Бегиса, что… — Сары смешался, потерял мысль. — Я-то… Обрадовался землякам. Хлопотать собрался, чтобы нашли работу полегче… Разве сын за отца ответчик?
Он снова вскочил. Большой, грузный, заходил по бараку, ожидая, что кто-нибудь хоть слово скажет в его поддержку.
— Петровского убили — Сары… Сына на фронт не взяли — Сары виноват… Бегис день и ночь не вылезает из шахты… Он — большевик…
— Успокойся. Думаешь, почему Басикара так говорил? Жгут спину удары твоей камчи… Такое не забывается. Ладно, хватит об этом. Лучше скажи, почему ты сам-то здесь? — как можно мягче сказал Бестибай. — Мог бы и дома сидеть…
— Да за кого вы меня принимаете? — опять вспылил Сары. — Что у меня, рук-ног нет? На сыновьей шее сидеть? Враг под Москвой! А я — чаи гоняй! Как язык поворачивается…
Сары замолчал. Пошел к двери. Никто не остановил его, не сказал слово прощания.
— Поговорили! — хмыкнул Басикара. — Правда глаз колет, вот и разбушевался, словно нехолощеный верблюд. Да стать уже не та!
— Сары с земляками пришел повидаться, а мы… — Бестибай укоризненно покачал головой. — Разве так встречают гостя?
— Хорош гость! Жалеешь, что и тебя в песках не шлепнули? Волком был — им и остался.
— Какой он волк. Такой же, как и мы.
— Ослеп, что ли?! Не видишь: шапки Сары и Туйебая из одного войлока. Пусть аллаха молит, что унес ноги с Мангышлака, а сегодня — из барака.
Разве Басикару переспоришь?
Утром трудармейцам объявили, что они будут работать на шахтном дворе. Старики заволновались: «Не затем ехали тысячу верст, чтобы снег собирать. Наши дети на войне, а мы прохлаждаться будем?! Что за несправедливость?» И настояли на своем: все как один спустились в шахту. Первые смены показались особенно тяжкими. Степняки, привыкшие к простору и размеренной жизни, неспешно следующей за временами года, с ходу должны были включиться в железный ритм военной Караганды. Молча, скрывая друг от друга усталость, недуги и страх — не многие прежде спускались в колодцы глубже сорока — пятидесяти метров! — старики добирались до барака и валились как подкошенные. Бестибай и Басикара были моложе остальных, да и тяжелый труд не в новинку, но работа под землей изнуряла так, что вечером думалось: завтра никакая сила не поднимет на смену. Но наступало утро — и снова шли в забой. Понемногу втянулись, и Басикара уже подшучивал над собой: «Вагон с углем сошел с рельсов. Что делать? Эх, вернуть бы мне молодость, когда верблюжонка из колодца одной рукой вытаскивал… Оказывается, и без молодой силы обойтись можно. Надо только железкой подцепить вагон сзади, а потом спереди — и все. Разум силы прибавляет».
Нурлан-ага степенно рассказывал: «Вышел в ночь… Принял смену — часа через два насос, поднимающий черную воду из шахты, закашлял. Пока будил старого Микалая — насос и кашлять перестал. Забой в воде. Меня ругают. Оказалось, простое дело: винт поверни — и насос сильнее начнет выплевывать грязь. Вроде как за бесбармаком. Подавился — пусть ударят по шее…»
Бестибай о себе не распространялся. Помогая крепильщикам, он впервые услышал, как садится кровля. Лег на уголь, закрыл голову руками, прощаясь с жизнью. Бригадир хлопнул по плечу: «Заболел? Нет! Тогда кончай отдыхать! Кто за тебя работать будет!» Бестибай поднялся. Ноги как ватные. В голове гудело, топор выскальзывал из рук, словно смазанный салом. Понемногу обтерпелся, но еще долго снилось: вот-вот задавит его земля, и он, обмирая, просыпался в поту, медленно возвращаясь к жизни.
Недаром говорится: решил до края земли добраться — дойдешь. Как ни трудно приходилось старикам, ни один не попросился обратно на поверхность. Сары наблюдал за земляками, когда они приходили в баню и он выдавал им чистую одежду. После резкого разговора в бараке Сары ни к кому не подходил, на вопросы отвечал неохотно, будто чужой. Все же не выдержал: как-то вечером снова зашел в барак, пригласил родичей к себе в гости. Басикару и Бестибая — тоже. «Приходите. Посмотрите, как живу…»
После низкого, полутемного барака квартира начальника шахты показалась хоромами. Отдельный домик из пяти комнат и в каждой чего только нет! Шкафы, зеркала, столы, сундуки, полки, стулья, кровати, тумбочки… И для чего столько добра?
Сары принимал гостей в самой просторной, средней комнате, которую назвал «зало». Познакомил с моложавой тихой женой, невесткой, которая работала в школе учительницей, дочкой Таной и двумя внучатами. На столе, несмотря на трудное время, были свежие лепешки, масло, сахар и даже казы[27]. Только принялись за бесбармак — пришел сын Сары, Бегис. Трудармейцы, наслышавшись в шахте, что «начальник дело знает, но крут», и помня тяжелую руку Сары, которая, как знать, может, передалась сыну-начальнику, — притихли. Но внешне Бегис на Сары похож не был: невысокий, худой, голос тихий, движения робкие. Он больше слушал, чем говорил. Но вопросы задавал толковые: каждого расспросил про здоровье, пишут ли из дома, не нужно ли чем помочь… Старики остались довольны, хотя Бегис побыл за дастарханом недолго: извинился, что снова надо идти на работу, и, простясь, ушел. Старики остались за чаем одни. Сары, наклонившись к Бестибаю, но так, чтобы слышали все, как бы между делом сказал:
— Завтра спускаюсь в забой!
Бестибай с любопытством посмотрел на него:
— Что там потерял? Мы-то издалека ехали…
— Говори прямо: чего мне не хватает? Сын — начальник. Дом есть, токал под боком, дочь…
Сары снова сел на своего конька.
— Не кипятись. И ты бы спросил…
— Проклятая война когда-нибудь закончится. Вы вернетесь на Мангышлак. А я?
Басикара, который весь вечер сидел молча, как воды в рот набрал, — все-таки в гости пришел! — не выдержал:
— Слышите? Сары думает, что, если он под землей не работал, его в родной аул не пустят.
Сары блеснул глазами, но сдержался. Как можно спокойнее пояснил:
— Не в том дело. Попреков не хочу. Тот же Басикара первый закричит: «Мы уголь рубали, а он грязные подштанники тряс».
— И твоя работа нужна, — дипломатично заметил Нурлан-ага.
— Человек и птица летят в те места, где родились, — сказал Бестибай. — Правильно решил, что домой вернешься.
— Караганде не сравниться с нашим Мангышлаком. Закончится работа — ни дня здесь не останусь, — сказал Кангерей, который очень скучал по своей большой семье. — Одна мечта: ступить на родную землю и умереть.
— Посмотрим, согласишься ли помереть в тот день, когда приедешь в Майкудук, — ехидно заметил Басикара. — Даю руку на отсечение — передумаешь… А вот Сары давно пора спуститься в шахту. Не знаю, как другие, — я за это.
— Почему? — раздалось несколько голосов.
Басикара прищурил глаз, обвел комнату, всматриваясь в обстановку:
— Взгляните: какой дом, сколько вещей! А раньше? Жил за спиной Туйебая, барымтачил, да ждал, когда его позовут за байский дастархан. Где справедливость? Нет, хочу видеть, как Сары потеет рядом со мной, бросая уголь. Тогда хоть раз в жизни мы с ним сравняемся. Хотя нет! Вру! И тут он обгонит меня… Вспотеет больше. К лопате-то непривычный.
Все засмеялись. И Сары тоже.
— Видно, этот шайтан не отстанет от меня до самой смерти, — добродушно сказал Сары. — Придется попотеть. Не то засмеют в шахте.
— Давай-давай, — загорелся Басикара. — Приходи пораньше — научу, как лопату держать: брать больше — кидать дальше…
Выходили из дома Сары довольные тем, как он их принял. Но Басикара испортил всем настроение. Не отошли и трех шагов, как начал причитать: «Эх, жизнь… До седин дожил, а ума не нажил. Вон Сары — умный человек. Не зря в байских кибитках по коврам ползал. Дал сыну образование — и теперь сам важнее любого бая. Безмозглый ты, Басикара! Родных детей держал на привязи у кибитки, чтобы и они, как ты, ничего, кроме кизяка, не видели. Как это наши ягнята покинут дом?! Да их волки заедят! А Сары не побоялся. Кто же оказался в дураках?»