Иляна Ставицкая – Сказочные ларчики (страница 2)
Подняла Ефросинья зеркальный цветок тот повыше, отразились они в нем с Мефодием, да люд сельский, родной, что вокруг собрался. Да деревенька вся их по над речкой. И так светло на душе у кузнеца стало.
Понял он слова-то те. И сам себя увидел. В свете истинном. И про цветок счастья понял, когда в руках творенье свое подержал. Вот она мудрость-то – делать то, что знаешь. Себе счастье растить, выковывать, да людей мастерством своим радовать.
Ларчик второй рубиновый
Люси и восточный император
Во дворце восточного императора было непривычно шумно. Слуги, зная его крутой нрав, попрятались. А сам император со странной заморской гостьей, одетой совсем по-простому, не для дворца, разговаривал в комнате, где висели картины. Редко кто удостаивался такой чести – разговаривать с императором именно там.
– Чудесная пара. Согласны? – Чунь-Хунь-Би чуть лукаво посмотрел на Люси.
– Не согласна! – выпалила девушка и тут же зажала рот ладонью. Только-только все наладилось, её не собираются казнить, а она противоречит капризному императору. Ох, и натура у нее!
– Отчего же? – Чунь-Хунь-Би повернулся в пол-оборота и уже более внимательно посмотрел на собеседницу.
Девушка еще раз посмотрела на стену, от пола до потолка увешанную разномастными картинами. Видимо, их порядок, размещение и соседство были известны лишь самому правителю. Люси никакой логики в этом не замечала. Она переводила взгляд сейчас с одной картины на другую – они висели впритык друг к другу и, если бы не рамы, то можно было подумать, что это одно произведение. На картинах были изображены стулья. Но до какой степени они смотрелись нелепо!
Люси вся внутренне подобралась, зажмурилась на пару мгновений и решила сказать всё как есть.
– Не всегда противоположности, если стоят рядом, дополняют друг друга. Зачастую это, наоборот, подчёркивает уродство прекрасного и совершенство убогого. Получается парадокс.
– Интересный взгляд, – теперь император развернулся и склонил голову, как птичка
«Ах, отчего такие нелепые сравнения лезут в голову?», – подумалось Люси.
Император, задал новый вопрос, внимательно разглядывая девушку, словно увидел её впервые.
– А расскажите-ка мне Лю-сья, – Чунь-Хунь-Би так и не научился выговаривать имя гостьи, а может и пленницы, в совершенстве, – расскажите…
В этот момент что-то громыхнуло, хлопнуло и, внезапно сорвавшись, картина со стульями полетела со стены прямо на беседующих о ней.
Казалось, время застыло, как узор на морозном окне и можно было взглядом отследить полет пылинки в свете солнечного луча. Но через секунду оглушающий грохот все расставил по своим местам.
Люси пришла в себя, осмотрелась. Вовремя они успели отскочить. Упавшая картина приземлилась аккурат на то место, где они только что стояли.
– Это знак, Лю-сья, – сказал император, который, кажется ни чуточки не испугался и вообще был непоколебимым, – Рассказывай дальше.
«Ух, и характер же! – подумала девушка, – Ну ничего, ты упертый, а я тоже не морской песок, не рассыплюсь. Я – кремень».
И она, выдохнув, распрямила плечи и, чуть прищурившись, задумчиво посмотрела на Чухнь-Хунь-Би и сказала:
– В далекой белоснежной России, где метель сейчас укрывает города пуховым одеялом, где мороз на окнах рисует картины бытия, где ветер завывает словно старый одинокий волк…
– Вьолк? Кто такой ви-олк? – казалось, император был усыплен речью Люси, но непонятное слово вывело его из анабиоза.
– Волки похожи на огромных серых собак, которые настолько свободны, что дружат с полной луной и диким ветром. Они такие же свободные и дикие, как лошадь на твоей картине, – в этот момент девушка более внимательно всмотрелась в картину рядом с ней и словно невидимые ниточки начали связывать ее с лошадью, нарисованной крупными широкими мазками. Люси смотрела на лошадь, лошадь косила глазом на Люси и мчалась куда-то, но своей развевающейся гривой передавала девушке силу и упорство.
– Ты расскажешь мне сказку, Лю-сья, про ви-олка? – повторил вопрос император.
Его собеседница мысленно улыбнулась, говорливая натура и здесь ей помогла.
– Как же я расскажу тебе, о великий Чухня? – тут Люси закашлялась, пытаясь справиться со смехом от того, как она переделала императорское имя.
Но Чунь-Хунь-Би, казалось не заметил этой заминки. Он сидел сейчас на своем троне и был похож не на грозного владыку, а на любопытного мальчишку – таким же когда-то был и кареглазый брат Люси Шурик, он тоже любил слушать истории по вечерам. А когда они подходили к концу, то во взгляде брата было столько мольбы и неуемного любопытства, что Люси зачастую сдавалась и рассказывала еще одну «уж на этот раз точно саму последнюю» историю.
Люси щедро сдабривала ее подробностями, да так, что порой уходила от сюжета, а братец в какой-то момент сладко засыпал, склонив голову на грудь.
Сидя спать не очень-то удобно. Поэтому Люси, продолжая словесно идти по тропинкам своей истории, мягко, но твердо приводила его в нужное положение, опускала на подушку и укрывала колючим одеялом в цветастом пододеяльнике. Одеяло она подтыкала со всех сторон, Шурик называл это «спать в гнездышке». Люси делала ему такое гнездышко, гладила вихрастую макушку и зачастую, не удержавшись, чмокала его в высокий лоб.
«Спи, шалопай!», – ласково шептала она и, пригасив светильник до самого минимума, легонько прикрыв дверь, выходила из детской. Впереди была еще бессонная половина ночи, когда нужно раскроить ткань, собрать воедино узор нового покрывала, примерить кружево – хватит ли? – и прикинуть работу на утро.
Казалось, еще вчера они сидели все вместе. Люси подбирал ткань для очередного одеяла. Разноцветные одеяла девушки знал весь городок Б***. Да и за его пределами они были хорошо известны. Зачастую на Покровскую или Рождественскую ярмарку приезжали даже швеи. Им не терпелось взглянуть на них и понять, что же такого они не могут сделать и что делает незнакомая девушка, раз стала настолько знаменитой.
Многие из них ехали в своих повозках, скептически поджав губы, думая: «И навоображают же люди тут! Просто она, видимо, молоденькая и хорошенькая, чем и привлекает покупателей. Неужто обычное лоскутное одеяло требует особых умений и искусства?»
Но потом, увидев, лоскутные одеяла Люси, замирали и долго не могли от нее отойти. А когда собирались домой, то обязательно уходили не с пустыми руками. Одно, а то и два, и три одеяла покупали, не торгуясь, те самые швеи. Может, приворожила незамысловатая красота, а может им хотелось детально все изучить. Бог их знает.
Казалось бы, и правда, лоскутное шитье не такое уж хитрое дело. Сиди, подбирай ткань по фактуре, да по цвету и выкладывай узор – линии цветные, кубики, а то и вовсе можно в разброс сделать, как цветочную россыпь на весеннем лугу.
Люси практически так и делала, но только вот выходили из-под ее рук дивные творения. То жар-птица смотри на тебя сквозь желто-красные квадраты, то конек-горбунок, то рыба-кит, то терем расписной появляется, а то и вовсе какое-нибудь чудо-чудное, диво-дивное, о котором только старики слыхали, да и то краем уха.
Как так это выходила, Люси и сама не знала. Она просто подбирала кусочки ткани – любила с узорами – складывала их то так, то сяк, примеряла как лучше будет. Часто он в этот момент рассказывала старые, известные, но от того еще более любимые, сказки. Про молодильные яблочки, про скатерть-самобранку, про ковер-самолет, про то, как добрый молодец ходил их добывать, про дороги дальние, да подвиги славные.
Рядом с ней на стареньких сундуках, обитыми полосками жести и накрытых полинялыми фуфайками, как пташки на веточках сидела детвора – Андрейка-меньшой, Андрейка-старшой, Митюнюшка, братец Шурка и лупоглазая шалунишка Нюся. Она была младше всех, к большим девчонкам не вписывалась, а хвостом ходила за Андрейкой – старшим сыном кузнеца. Их было четверо братьев, а Нюся – единственная девчонка. И если братьям Андрейка спуску не давал, то Нюсе позволялось если не все, то уж точно многое.
И когда шел Андрейка к Шурке, то Нюся, точно зная наперед, куда он собирается шла с ним. Светлая головка как одуванчик, огромные глазища, их точно глазками нельзя назвать, розовые пухлые щечки и губки бантиком – «и в кого такая красота уродилась?» недоумевали многие в округе. Мать Анисья была обыкновенной, хоть и с миловидными чертами лица. Высокая статная женщина с русой толстой косой через плечо. Отец Мефодий – крепкий плечистый мужик, косая сажень в плечах с большими глазами и густой бородой.
Казалось, Нюся собрала в себе все самое лучшее, что было в родителях и предках. А вот характер чуть-чуть подкачал.
«Не гоже девке такой боевой, да стоеросой быть», – частенько приговаривал дед Трофим, глядя как Нюська ловко расправляется с обидчиками, даже не призывая на помощь братьев.
– Радоваться надо, дед Трофим, – смеялся в бороду отец Мефодий.
И вот эта самая Нюся, гроза всех мальчишек ее возраста, так тихохонько да смирнёхонько сидела возле Люси и во все глаза наблюдала за ее работой. Куда руки девушки – туда и взгляд девчушки.
Андрейка ее не угадывал и тихонько посмеивался: «И на нашу Нюську управа нашлась».
А когда лоскуты были подобраны, Люси садилась их «наживлять» – сшивать огромными стежками самой яркой ниткой между собой, чтобы было видно, как потом все будет смотреться. Потом одним взглядом да легким взмахом руки давала понять детворе, что ей нужен сундук. Открывала его, а гости замирали – столько уж в нем было чудес. А внутри на крышке было два портрета – кучерявый мужчина с добродушным взглядом и женщина с толстой косой над высоким лбом, смотревшая слегка устало, но с большой любовью на всех.