Илья Журба – Тени и свет (страница 6)
Тит остановился в двух шагах, его тень накрыла молодого легионера. Он не произнес ни слова, давая тому окончательно прочувствовать всю глубину своего позора. Его собственное лицо оставалось маской из гранита и стали. В его глазах не читалось ни гнева, ни, тем более, сострадания – лишь холодное, аналитическое презрение к проявленной слабости.
– Легионер, – наконец произнес он, и его голос прозвучал с той же ровной, безжизненной интонацией, с какой он отдавал приказ о сносе здания. – Ты опозорил свой щит. Подними его.
Децим вздрогнул, с трудом оторвав взгляд от мертвеца. Его глаза, полые от пережитого ужаса, встретились с ледяными глазами центуриона.
– Центурион… я… – он сглотнул судорогой, сдерживая новый приступ тошноты.
– Молчать, – отрезал Тит. – Ты сейчас не человек. Ты – инструмент. А инструмент не имеет права на тошноту. Умойся. Надень шлем. Или я прикажу тебе очистить эти кишки голыми руками, чтобы ты навсегда запомнил, что они значат ровно столько же, как и требуха забитой скотины. Ничего.
Он развернулся и пошел прочь, не оборачиваясь.
Его путь лежал мимо места, где разворачивалась иная, но столь же отталкивающая для него картина. Там орудовал детина по имени Вулкаций, ветеран с репутацией отчаянного рубаки. Он стоял, широко расставив ноги, над телом старого галла, которого только что зарубил. Но убийства ему было мало. Его глаза горели нездоровым, пьяным блеском, измазанное кровью лицо расплылось в гримасе, напоминающей улыбку. Он громко хохотал, похабно ругался и с каждым ударом своего тяжелого гладиуса отрубал убитому уже окоченевшую кисть руки.
– Еще одну на ожерелье, старый черт! – ревел он, нанизывая отрубленную кисть на ремешок у своего пояса, уже украшенный подобными «трофеями». – Пригодится твоя кость, чтобы скрести свою же вшивую спину на том свете!
Тит подошел бесшумно. Он не кричал. Он просто встал рядом, и его молчаливое присутствие оказалось громче любого окрика. Вулкаций, почувствовав его, обернулся. Дикий огонь в его глазах еще не погас.
– Центурион! – выдохнул он, тяжело дыша. – Глянь, какая добыча! Эти собаки…
– Легионер Вулкаций, – голос Тита был тихим, но каждое слово вонзалось, как отточенный стилет. – Что ты делаешь?
– Я… это… трофеи! – попытался оправдаться ветеран, но его пыл уже начал угасать под ледяным душем этого взгляда.
– Ты не дикарь с дубиной, – продолжил Тит с убийственной холодностью. – Ты – римский легионер. Это – работа. Государственная служба. А ты превращаешь ее в вакханалию. В грязную оргию для убогих умом. Ты позоришь значок своего подразделения. Сейчас же встань в строй. И выбрось это отребье. Или я прикажу выпороть тебя перед всем легионом за неуставное отношение к служебным обязанностям.
В его тоне не было ни капли гнева, только абсолютная, безразличная констатация факта и обещание неотвратимого дисциплинарного воздействия. Для Тита истерика новобранца, и садистический угар ветерана были двумя сторонами одной медали – непрофессионализма. Они выводили идеальный военный механизм из состояния равновесия.
Он прошел между этими двумя полюсами человеческого падения, оставаясь незыблемым, как скала. Он не чувствовал ни жалости к Дециму, ни ненависти к Вулкацию. Он пребывал в некоей мертвой зоне, в сердцевине бури, где царили лишь тишина, порядок и холодная, безжалостная логика долга.
Последние отблески заката цеплялись за гребни холмов, окрашивая дымные столбы над долиной в кроваво-багряные тона. Стоя на том самом командном пункте, откуда утром он направлял атаку, Тит наблюдал законченную картину безупречно проведенной операции. Руины деревни тлели алыми точками в сумерках, словно земля сама испускала последнее дыхание. Ряды крестов вдоль дороги превратились в единую черную полосу – теперь уже не отдельные казни, а архитектурное сооружение смерти. Последние повозки с трофеями и колонны пленных, скованные цепью, медленно двигались в сторону лагеря, их потухшие глаза отражали закат. Всё – каждая деталь, каждый приказ, каждый удар меча – было выполнено в строгом соответствии с уставом, приказами претория и его собственным, выверенным до минут, планом.
Шаги, тяжёлые и неуверенные, послышались сзади. Марк Петроний, его перевязанная рука по-прежнему болталась в перевязи, а свободной он опирался на импровизированный посох, выдохнув, остановился рядом, слегка пошатываясь от усталости.
– Ну что, центурион, – его голос был хриплым, пропахшим дымом и усталостью. – Прибрались, что надо. Чисто, без сучка, без задоринки. Как в лучших домах Рима. – Он помолчал, сглотнув. – Твои пацаны молодцом. Дисциплина – глаз радовался. Ни паники, ни мародёрства. Прямо как на параде. Ну, почти.
Тит кивнул, не отрывая взгляда от долины. Его пальцы непроизвольно постукивали по ножнам гладиуса.
– Задача выполнена. Потери легиона – трое раненых, ни одного убитого. Эффективность – девяносто семь процентов.
Петроний фыркнул, и его взгляд, тяжелый и знающий, скользнул по рядам черных силуэтов вдоль дороги.
– Эффективность… – он произнес это слово с какой-то горькой усмешкой. – Для нас – девяносто семь. А для них? – Он мотнул головой в сторону долины. – Для них, браток, эффективность – ноль. Полный, абсолютный ноль. Все до одного. – Он тяжело вздохнул, и его грузное тело осело. – Ладно, не о том. Суть-то в чём? А суть в том, что теперь эти земли… – он широко повел своей здоровой рукой, очерчивая горизонт, – будут тише воды, ниже травы. Лет на десять, а то и больше. Один такой наш «визит вежливости» любые уговоры и договоры заменяет. Надежнее цемента.
– Цель и заключалась в установлении долговременного и стабильного порядка, – ровно, почти механически, ответил Тит, продолжая смотреть вперед. – Восстание – это болезнь. Мы прижгли рану.
– Порядок… – Старый Кабан покачал головой, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то древнее и усталое. – Порядок он, Тит, разный бывает. Вот этот, – он снова кивнул на долину, и его голос стал тише и жестче, – этот порядок… он воняет. Прости за прямоту. Воняет горелым деревом, жжёной шерстью, дерьмом и… ну, ты понял. Сладковатый такой запашок, к вечеру особенно чувствуется. – Он помолчал, давая Титу вдохнуть этот «аромат». – Но этот порядок… он, чёрт побери, надёжный. Как гранитная плита. Придавил – и никаких тебе движений. Лучше уж этот запах и эта тишина, чем их дикие песни и крики. Проверено. Не раз. – Он с силой оперся на посох, собираясь уходить. – Пойду, гляну, как там наши орлы. Кто-то же должен их с утра поднимать, протрезвлять… или откачивать. А ты не застывай тут, центурион, в одиночестве. Работа сделана. Мы свое отработали. Честь по чести.
С этими словами старый ветеран, ковыляя и что-то бормоча себе под нос, медленно зашагал прочь, его силуэт растворился в сгущающихся сумерках.
Тит остался один. Полная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием тлеющих головешек внизу, обрушилась на него. В голове, с безупречной четкостью писца, фиксирующего отчёт, прокручивались итоги:
Он мысленно поставил жирную, ясную галочку напротив каждого пункта. Всё было идеально. Безупречно с военной, логистической и даже, чёрт побери, экономической точки зрения. Минимальные затраты – максимальный результат. Образцовая операция, которую будут изучать в учебниках.
Но почему тогда всё его существо отзывалось пустотой? Почему язык ощущал этот странный, стойкий, назойливый привкус? Не сладковатый привкус победы, не горький – утраты. Он был… металлическим. Точь-в-точь как если бы он целый день точил свой гладиус о точильный брусок, и теперь мельчайшая, невидимая глазу железная пыль покрыла его язык, забилась между зубов, въелась в слизистую. Этот вкус был повсюду – он поднимался с дымом тлеющих амбаров, витал над рядами почерневших крестов, исходил от самой земли, щедро удобренной кровью и пеплом. Он был в воздухе, который он вдыхал, и в воде, которую он сегодня пил из своего бурдюка.
Он сделал всё абсолютно правильно. Он был воплощением римского офицера – дисциплинированным, эффективным, преданным. Он принес Империи еще один клочок покоренного, цивилизованного мира. И этот мир пах гарью и экскрементами, а на вкус был как ржавое железо и пепел.
Он сделал глубокий вдох, наполняя легкие воздухом, несущим не запах свободы или свежести, а тяжёлую смесь гари, смерти и пыли. И в гробовой тишине опустевшего поля, под безразличными взглядами первых звезд, мысленно, с горькой, невысказанной иронией, подвел окончательную, неутешительную черту:
«Pax Romana. Мир. Каким он бывает.»
Глава 3. Сцена и бутафория
Воздух в просторной палатке легата был густым и неподвижным, пахнущим вощеной кожей карт, дорогим вином и едва уловимыми нотами ладана – попыткой создать островок цивилизации среди варварских земель. Тит стоял по стойке «смирно», только что закончив доклад.