Илья Журба – Тени и свет (страница 8)

– Центурион, – обратился к нему Децим, с трудом сдерживая эмоции, – это правда? Вы… вы предстанете перед Императором?

– Правда, – коротко, почти с усилием, выдавил Тит. Это слово обожгло ему горло.

– Тогда мы должны быть лучшими! – воскликнул юноша, обращаясь к товарищам. – Чтобы в Риме видели, что у кого лучшая центурия во всем легионе!

Они кричали, смеялись, хлопали друг друга по спинам. Они строили планы, как потратят деньги, какие подарки привезут родным, как будут похваляться в тавернах. Запах горящих галльских деревень, хлюпанье крови под сапогами, предсмертные хрипы – все это было стерто из их памяти одним-единственным волшебным словом. «Рим».

Тит стоял среди этого ликования, как скала среди бушующего прибоя. Он смотрел на них, и ему хотелось закричать: «Очнитесь! Мы не герои! Мы мясники, которых везут на показ! Мы залили эту землю кровью, а они превратили это в зрелище!»

Но он молчал. Он видел, что они не поймут. Для Вулкация война – это способ выпустить пар и поживиться. Никто из них не видел в этом экзистенциального ужаса, метафизической трагедии. Никто, кроме него.

Он чувствовал, как между ним и его людьми вырастает эта невидимая, но непреодолимая стена. Они были по одну ее сторону – стороне простых человеческих радостей, забывчивости, жизни. Он оставался по другую – в холодном, безвоздушном пространстве, где не было места ликованию, где единственным спутником была гнетущая тяжесть совершенного и отвращение к предстоящему фарсу.

– Готовьтесь к маршу, – произнес он наконец, и его голос прозвучал чужим, отстраненным баритоном, заглушающим крики веселья. – Выступаем на рассвете.

Он развернулся и пошел прочь, оставляя за спиной шумное празднование. Его уши были оглушены их радостью, но в его душе стояла такая оглушительная тишина, какой не было даже в самом безмолвном мертвом поле. Он был абсолютно, бесповоротно один. И Рим, Вечный Город, манивший их всех, казался ему теперь не наградой, а самой изощренной карой.

Дорога в Рим растянулась на недели, превратившись для Тита в мучительную пытку. Его центурия, напротив, будто помолодела. Солдаты шли с песнями, их смех разносился по обочинам Аппиевой дороги, а по вечерам у костров лилось вино и велись шумные споры о том, что ждет их в Вечном городе. Запах пота и пыли теперь пах не войной, а предвкушением.

Тит держался в стороне. Он шел в голове колонны, его спина, всегда такая прямая, теперь казалась неестественно напряженной, будто под плащом он нес невидимый груз камней. Взгляд его был устремлен вперед, но не видел ни мощенных плит дороги, ни проходящих мимо торговых караванов. Он видел иное.

Однажды вечером, когда лагерь был уже разбит, а солдаты, накормленные и довольные, разбрелись по своим палаткам, к Титу у костра подошел Марк Петроний. «Старый Кабан» тяжело опустился на пень рядом, сдержанно кряхтя.

– Что-то ты, Волк, на своего тезку не похож, – хрипло проговорил ветеран, глядя на языки пламени. – Должен бы уши свернуть от гордости, а ты ходишь, будто на похоронах. Не нравится тебе почет?

Тит не ответил сразу. Он бросил в огонь сухую ветку, наблюдая, как она вспыхивает.

– Почет, – наконец произнес он глухо. – Интересное слово. Скажи, Марк, мы что везем с собой в Рим?

– Как что? – удивился Кабан. – Славу. Да какую! Легион в полном составе на триумф – это ж тебе не каждая собака удостаивается.

– Славу, – Тит усмехнулся, и в его усмешке не было ни капли веселья. – Мы везем не славу. Мы везем призраков.

Он повернулся к ветерану, и в его глазах, отражавших огонь, плескалась такая бездонная усталость, что у того на мгновение перехватило дыхание.

– Призраков тех, кого мы убили. Чьи дома сожгли. Чьи жизни стерли в пыль. И мы сейчас… мы потащим их по Священной дороге. Поставим на сцене самого большого театра в мире. И толпа, – его голос дрогнул, – толпа будет ликовать и аплодировать их смерти. Нашему «искусству» убивать.

Марк Петроний долго смотрел на него, его обветренное лицо стало серьезным.

– Ты слишком много думаешь, центурион. Солдат не должен думать. Должен делать. А что с этим делать дальше – не наше дело. Приказы выполняем, ордена получаем.

– А если приказ – нарядиться в шутовские одежды и плясать на костях? – резко спросил Тит. – Это тоже «не наше дело»? Легат сказал, что мы не мясники, а артисты. Я тогда не понял. Теперь понимаю. Мы – палачи, которых заставляют играть роль героев в спектакле для толпы.

– А ты думал, что такое слава? – старый ветеран тяжело вздохнул. – Она всегда пахнет чужим потом и кровью. И всегда – чужими слезами. Привыкнешь.

– Я не хочу привыкать, – тихо, но с железной твердостью сказал Тит.

На следующее утро, когда солнце еще только поднималось над восточными холмами, окрашивая небо в бледные, водянистые тона, а земля утопала в холодной, молочно-белой дымке, на западе проступил призрак.

Сначала это была всего лишь темная, неровная полоска на горизонте, едва отличимая от уходящей ночи. Но с каждым шагом по старой, как сам мир, мостовой Аппиевой дороги, силуэт становился четче, тверже, реальнее. Сквозь рассеивающийся туман проступали могучие стены Сервия Туллия, тяжелые и незыблемые. Над ними угадывались округлые формы храмовых крыш и острые зубцы патрицианских вилл на холмах. Пальцы первого солнечного луча тронули позолоту какого-то далекого шпиля, и он вспыхнул крошечной, но ослепительной точкой – первым маяком Вечного Города.

– СМОТРИТЕ! – внезапный, сорванный от восторга крик молодого легионера пронзил утреннюю тишину, разбивая ее в дребезги. – РИМ! ВПЕРЕДИ РИМ!

Эффект был мгновенным и электризующим. Колонна, еще минуту назад двигавшаяся устало и расслабленно, взорвалась движением. Стройность рассыпалась, солдаты сбивались в кучу, толкаясь и задирая головы, тянули руки, указывая пальцами.

– Вон, видишь? Капитолий, клянусь Геркулесом!

– Глянь на стены! Мать-земля, какие стены!

– Черт возьми, мы дома!

Их лица, обветренные и иссеченные шрамами, теперь сияли чистым, почти детским восторгом. Децим, забыв всю субординацию, схватил за рукав Вулкация и тряс его, тыча другой рукой вдаль, захлебываясь словами:

– Вулкаций, смотри! Слышишь? Это же он! Мы в Риме! Нас будут встречать! Девушки будут бросать цветы! Я… я никогда не видел ничего величественней!

Вулкаций, обычно циничный и грубый, в этот миг лишь широко ухмылялся, его мощная грудь вздымалась от гордости.

– А я тебе говорил, молокосос! Говорил! Теперь узнаешь, что значит быть римским героем! Заходишь в таверну – и тебе уже наливают, не спросив имени!

Тит оставался недвижим. Он стоял в стороне от этого ликующего хаоса, его ноги будто вросли в древнюю каменную кладку дороги. Он смотрел на растущий вдали город, и в его груди не было ни тепла, ни надежды. Лишь тяжелое, леденящее предчувствие, сжимающее сердце в ледяной тисках.

Он не видел дома. Он видел гигантскую, сверкающую на солнце клетку. Безупречно прекрасную, отточенную веками величия и абсолютно бездушную. Он видел не улицы и форумы – он видел арену. Самую большую в мире. И понимал, что сейчас им предстоит выйти на нее.

«Вот она… сцена», – пронеслось в его голове, и мысль эта была острой и ясной, как лезвие. «И я возвращаюсь не героем, закаленным в боях. Я возвращаюсь главным актером в том самом спектакле, о котором с таким цинизмом говорил легат. Мне назначили роль. Надели костюм. И теперь толпа будет требовать моего выхода, чтобы аплодировать тому, что должно было бы вызывать у них ужас. А мне… мне уже физически тошнит от этого грима, который я еще даже не надел».

Он почувствовал, как по спине пробегает холодная испарина. Сделал глубокий, шумный вдох, будто перед нырянием на дно, и резко развернулся к своим солдатам. Все следы размышлений были сметены с его лица, заменены привычной, железной маской командира. Его голос, когда он закричал, был низким, властным и не оставляющим ни малейшего места для сомнений или радости:

– КОЛОННА, СТРОЙСЯ! ПРОВЕРИТЬ АМУНИЦИЮ И ОРУЖИЕ! Входим в город с поднятой головой! Я не хочу видеть ни единого пятна на щитах!

Они увидели в нем лишь сурового центуриона, ведущего их к заслуженному триумфу. Они не видели человека, для которого сияющие вдали ворота Рима были вратами в гигантскую кузницу, где его пережитый ужас и кровь его врагов должны были быть переплавлены в позолоченную легенду для чужих уст. Они не знали, что их командир смотрел на Вечный Город и видел не финал своей эпопеи, а лишь очередной акт, чужого ему спектакля, в котором ему была уготована роль живого монумента – роль, сбросить которую будет куда труднее, чем любой доспех.

Глава 4. Триумф

Воздух в Риме был густым и многослойным, совсем не таким, как в германских лесах или на выжженных равнинах Галлии. Он был насыщен запахами, которые Тит почти забыл за годы службы на границе: ароматом жареного мяса и свежего хлеба из тысяч харчевен, сладковатым душком выливаемых из окон нечистот, пылью древних мостовых, смешанной с дорогими благовониями знатных патрициев. И над всем этим – гул. Непрерывный, оглушительный гул Вечного Города, в котором тонули крики торговцев, смех, спор, звон монет и отдаленный рокот толпы на Форуме.

Их расквартировали в каменных казармах у подножия Палатина. После месяцев кожанных палаток и сырой земли под боком, каменные стены и деревянные нары казались верхом роскоши. Вечер накануне триумфа был наполнен лихорадочной, радостной суетой.