Илья Яковлев – Эссе о друге или Шорр анн Кейн: клинки возмездия (страница 4)

Двери распахнулись. Крылатые варносты у дверей раздвинулись, как автоматические шторы.

Чета Кингсли – Амик прошла сквозь них не оглядываясь. Шорр и Эван – следом, словно тени, стараясь, чтобы их никто не остановил и не обратил на них внимание.

«Но ведь тех троих никто так и не поймал. Почему приговор вынесен только нам? Неужели их система настолько слепа?» – думал Шорр, следуя за семейством Кингсли, не понимая судебную систему Казибикота.

***

Из холодного зала суда их проводили в ещё более холодное, хотя и роскошное, заточение.

Док для очень важных персон. Роскошный флиппер – длинный, с мягкими изгибами корпуса – стоял на своей площадке, освещённый направленным светом прожекторов, как сцена в театре, на которой пусто.

Внутри было стерильно и тихо. Всё в нём блестело, всё пело о статусе, но Шорру казалось, что они заключённые, которых перевозят в отдельной капсуле, чтобы не позориться перед остальными.

Пилот даже не поздоровался. Знал, кто заходит. Знал, что говорить не нужно.

Эван первым зашёл в трюм. Шорр – следом.

Он чувствовал себя ненужным, как пятно на мундире.

Отец Эвана и его мать остались у трапа, что-то спокойно обсуждали через мыслеком.

Дети сели. Шорр – сгорбившись. Эван – прямо, но руки дрожали. Он чувствовал, как в нём копилась злость. На всё.

– Те двое толстых хотели пожизненное. Для нас. Для родителей. Всех. Я слышал. Папа включил мыслеком. Хотел, чтоб я видел.

– Ого, – ответил Шорр и затих, ещё более сжавшись. – Чего это так сурово?

По трапу поднялся адмирал с женой.

Каибиган остановился. Посмотрел. Как будто хотел что-то сказать. Но нет – ушёл.

Лагуна шагнула к ним, задержалась на миг.

– В дальнейшем… – сказала она, не глядя, почти шепча, – …будьте осмотрительнее. Зависть очень страшна, особенно когда неграждане чувствуют минимальную власть.

Шорр опустил голову:

– Простите, тётя Лагуна. Я всё понял. Правда.

Она коротко кивнула. Затем повернулась и ушла в кабину пилота следом за мужем.

Они остались вдвоём. Внутри трюма было тихо, стерильно. Совсем не так, как снаружи. Шорр прижался лбом к холодному глоэкрану-иллюминатору, по которому поползли первые жирные капли дождя.

За бортом флиппера медленно проплывали башни Казибикота словно прощались. Город погружался в вечерние сумерки, и его огни, зажигаясь один за другим, казались такими же недоступными, как далёкие звёзды. Он гас навсегда – на год, на жизнь, на что-то большее, чем просто запрет.

Шорр старался запечатлеть в памяти последние огни города аттракционов, который он едва успел узнать. Он вспомнил, как представлял этот день: смех, победы, восторг. Вместо этого – тихий трюм и холод стекла. Город аттракционов манил огнями.

***