Илья Скад – Снежные фигурки (страница 1)
Илья Скад
Снежные фигурки
Тишина пришла вместе со снегом. Не та уютная, когда за окном порхают пушистые хлопья, и улицы постепенно укутываются белизной. Нет. Эта тишина была иного рода – тяжёлой, глухой.
Рой Кларк проснулся от этой самой тишины. Его мозг, за тридцать семь лет привыкший к утреннему саундтреку Кэрриер-Фоллз – отдалённому гулу грузовиков на шоссе, вою соседской собаки, скрипу водопроводных труб старого дома – теперь настораживающе молчал. Он лежал, уставившись в потолок, где трещина, за последние пять лет немного «подросла», и слушал. Ничего. Абсолютно ничего. Даже привычного скрипа половиц под собственным весом дома не было. Как будто мир за ночь вынесли, а на его место поставили бесшумную, идеально стерильную копию.
Он повернул голову. Рэйчел спала, отвернувшись к стене, зарывшись носом в подушку. Её спина, узкая и хрупкая под синей фланелевой пижамой, была стеной. Последние три месяца – с тех пор как всё пошло наперекосяк – они спали вот так: спиной к спине, каждый в своей вселенной, разделённые тремя дюймами матраса и целой вечностью невысказанных обид. Мэйси, их восьмилетняя дочь, вчера снова уснула в их кровати, забравшись посередине, как живой буфер. Теперь она лежала на боку, раскинув руки, одна нога торчала из-под одеяла. Её лицо, обычно такое оживлённое и озорное, во сне казалось кукольным, застывшим. Лишь слабый тёплый ветерок её дыхания выдавал жизнь.
Рой осторожно приподнялся, стараясь не скрипеть пружинами. Холодный воздух укусил его за голые лодыжки. Он нащупал тапочки и поплёлся к окну, отодвинув потертую штору из ткани в индийском стиле, которую Рэйчел купила лет пять назад и которая теперь выцветала неравномерно.
И замер.
Белый свет, ослепительный и плоский, ударил ему в глаза. Снег. Белое царство. Сугробы, вздыбившиеся до самого подоконника их спальни на втором этаже, превратили мир в сюрреалистическую декорацию. Крыши соседних домов слились в одну бескрайнюю, неровную равнину. Машины во дворе были просто мягкими белыми холмиками с тёмными щелями фар. Деревья, ещё вчера голые и зловещие, теперь стояли, как гигантские засахаренные скелеты, каждый сучок – в толстой ватной оправе. И тишина. Она давила, как вода на большой глубине, заполняя всё пространство до отказа.
«Ну и навалило», – подумал Рой. Он вспомнил вчерашние предупреждения по радио, панические репортажи о «снежном апокалипсисе», о рекордах со времён Великой метели 78-го. Он тогда отмахнулся. В Новой Англии всегда пугают, а сходит всё на нет. На этот раз не сошло.
Первым движением, чисто автоматическим, было потянуться к смартфону на тумбочке. Чёрный экран. Он нажал кнопку. Ничего. Он вспомнил, как свет в доме моргнул вчера около девяти и погас навсегда. Батарея телефона, которому некуда было подзарядиться, скончалась ночью. Он был отрезан. Отрезан от новостей, от работы, от соцсетей, от бесконечного потока цифрового шума, который хоть как-то отвлекал от провала в его собственной спальне.
Спускаясь вниз по лестнице, которая жалобно скрипнула под ним, нарушая тишину подобно ружейному выстрелу, Рой ощутил знакомую, кислую тревогу. Проблемы. Их было много. Счет за отопление, который вот-вот придёт и будет размером с небольшой ипотечный платёж. Снижение зарплаты в архитектурной фирме. Постоянные, выматывающие споры с Рэйчел. Молчаливое обвинение в её глазах: «Ты должен был сделать больше. Ты должен был справиться». И эта тишина теперь, эта белая, всепоглощающая тишина, обнажала всё это, выставляла на всеобщее обозрение, как кости на рентгеновском снимке.
На кухне было холодно. Холодно по-настоящему. Он открыл дверцу печки – старая добрая газовая плита, слава богу, ещё работала. Щёлк и синие язычки пламени ожили с тихим шелестом. Он поставил на конфорку закопчённый чайник. Пока вода грелась, он подошёл к боковому окну, выходящему во двор.
Двор был полем идеального, нетронутого снега. Белое полотно, растянутое от крыльца до старого сарая, сверкало под утренним солнцем миллиардами алмазных искр. И именно эта безупречность заставила холодный комок в его желудке сжаться ещё туже.
На снегу не было ни единого следа.
Ни птичьих лапок. Ни цепочки мыши или белки. Ни отпечатков лап соседской собаки, которая обычно носилась по всем дворам, словно пушечное ядро на поводке. Ничего. Словно огромный белый ластик прошёлся по миру, стирая все признаки жизни.
«Вьюга всё заметает», – попытался убедить себя внутренний голос, звучавший подозрительно похоже на голос его покойного отца. Но ветра не было. Снег лежал неподвижно. Даже тончайший верхний слой не колыхался. И вчера, перед самым закатом, Рой видел из этого же окна, как снегопад стих. Значит, за ночь никто и ничто не прошло по этому снегу. Совсем.
Чайник зашипел, выдыхая струйку пара. Рой наскоро заварил растворимый кофе в большой кружке с надписью «Лучший папа» – подарок Мэйси на прошлый День отца, который теперь вызывал у него приступ стыда. Он сделал глоток. Жидкость была обжигающе горячей и безвкусной.
И тут его взгляд упал на крыльцо.
Крыльцо было деревянным, узким, с тремя ступеньками. И на его досках, прямо перед дверью, тоже лежал снег, но не такой глубокий. И на этом снегу что-то было.
Рой прищурился, пододвинулся ближе к стеклу, запотевшему от его дыхания. Он протёр его рукавом халата.
На крыльце стояли фигурки.
Три фигурки. Сделанные изо льда. Не из снега – снег рыхлый, белый. Эти были прозрачными, стеклянными, с синеватым отливом, будто вырезанными из самой сердцевины айсберга. Солнце играло в них, отражаясь и преломляясь, создавая внутри крошечные радужные зайчики.
Он не сразу осознал,
Первая, самая большая, изображала мужчину. Он стоял, слегка ссутулившись, руки в карманах. Детализация была пугающей: складки на джинсах, растянутый воротник футболки, даже выражение лица – усталое, задумчивое, с чуть опущенными уголками губ. Это был он. Рой.
Рядом с ним, чуть поодаль, стояла женская фигурка. Она была отвернута, её ледяные волосы падали на лицо. Руки скрещены на груди. Поза была неестественно напряжённой, оборонительной. Рэйчел.
А между ними, почти касаясь их обоих, стояла маленькая, хрупкая фигурка девочки. Она была в какой-то развевающейся ночнушке, одна рука протянута к мужской фигурке, другая – будто отдергивалась от женской. Лицо, вырезанное с потрясающей нежностью, было искажено немым криком. Или плачем. Мэйси.
Они стояли в точности так, как стояли вчера вечером на кухне, перед самым последним, самым страшным скандалом. Когда Мэйси заплакала, а Рэйчел крикнула что-то про «невыносимую атмосферу» и убежала наверх. Рой застыл тогда посреди кухни, а Мэйси потянулась к нему, потом посмотрела на убегающую мать и замерла.
Кто-то увидел это. Кто-то запомнил. Кто-то вырезал эту сцену изо льда и поставил на его крыльцо.
Кофе внезапно подступил к горлу. Рой отпрянул от окна, задел кружку, и та с глухим стуком упала на линолеум, оставив коричневое пятно в форме кляксы. Он не стал его вытирать. Сердце колотилось где-то в висках, гулко и неровно. Он подкрался к окну снова, стараясь слиться со стеной, боясь, что его заметят.
Двор был пуст. Белый, безмолвный, нетронутый. Ни малейшего намёка на то, кто мог это сделать. Ни одного следа на подступе к крыльцу. Фигурки просто стояли там, как будто выросли из досок за ночь сами по себе.
«Это чья-то шутка», – лихорадочно соображал он. Сосед? Тот самый парень, Дэйв, что живёт через дорогу? Он вечно подтрунивал, любил розыгрыши. Но Дэйв – грузный, неуклюжий мужчина пятидесяти с лишним лет. Он не смог бы создать такие… такие произведения. Да и снег чист. Никто не подходил.
Рой оглянулся на тёмный, холодный дом. Тишина в нём теперь казалась живым, внимательным существом. Он вдруг осознал, насколько они уязвимы. Отрезаны. Одни. В этом большом, старом, скрипучем доме на окраине городка, который сам теперь был заперт в белой ловушке.
Он должен был убрать их. Сейчас же. Пока Рэйчел и Мэйси не проснулись. Он не хотел объяснений. Не хотел видеть страх в глазах дочери. Не хотел новой волны обвинений от жены – «Ты что, наследник какого-то ледяного демона? Что это ещё за хрень?».
Натянув поверх пижамы старую куртку и сунув ноги в резиновые сапоги, он открыл входную дверь.
Холод ударил в лицо, чистый, острый, почти болезненный. Воздух был таким прозрачным, что резал глаза. Тишина во дворе оказалась ещё более гнетущей, чем из-за стекла. Он ступил на крыльцо. Снег хрустнул под подошвой, и этот звук был таким громким, будто он разбил стекло.
Фигурки вблизи выглядели ещё более совершенными и ещё более чужими. Он протянул дрожащую руку к своей ледяной копии. Палец коснулся поверхности. Лед был обжигающе холодным, таким, что кожа тут же прилипла к нему. Рой дёрнул руку, с шипением оторвав палец. На подушечке остался белый след, будто от ожога.
Он огляделся, ища чем можно сбить эти штуки. Взял старую метлу, прислонённую к стене дома. Щетина обледенела и была твёрдой, как камень.
Подойдя к фигуркам сбоку, он занёс метлу.
И остановился.
Они были так красивы. Так жутко, нечеловечески красивы. И в них была запечатлена правда. Правда о нём, о его семье, о той пропасти, что их разделяла. Разбить их было бы как уничтожить улику. Или как совершить святотатство.