Илья Скад – Чугунное небо. Ржавые маски (страница 13)

Я ловил на себе их взгляды – или то, что должно было быть взглядом. В них не было ни любопытства, ни осуждения, ни даже обычной светской оценки. Был лишь спокойный, неумолимый интерес, с каким механик взирает на ключевую деталь сложной машины, ожидая, займёт ли она своё предназначенное место. Я был хозяином, последним живым звеном, связующим этот мир призраков прошлого с миром монстров настоящего. Мне надлежало быть краеугольным камнем сего адского сооружения. И я чувствовал, как под тяжестью этого ожидания, под гнётом этих металлических взоров моя собственная душа, и без того хрупкая и надтреснутая, начинает изгибаться, грозя расколоться на части, как перемороженное стекло.

О, сколь же я жаждал в тот миг хоть одного человеческого лица! Хоть искры настоящего чувства, будь то даже ненависть или презрение, в этом море бесстрастного металла! Но лица не было. Были лишь маски, холодные и точные, копии лиц мёртвых, надетыми на лица живых, уже, быть может, наполовину мёртвых от тщеславия и алчности. И в пляшущих фигурах, в мерцании свечей, в удушливом воздухе, пропитанном запахом духов и ржавчины, мне начало мерещиться, будто я присутствую не на бале, а на некоем древнем, забытом ритуале. Ритуале, где мы все, и я в том числе, были не участниками, но жертвами, медленно, под звуки искажённого менуэта, приближающимися к кровавому алтарю, природу коего я отчаянно боялся постичь.

И вот я, словно манекен, на который натянули фрак и вручили муляж улыбки, заставил свои члены двигаться, исполняя роль, для коей был рождён. Я – хозяин сего склепа, ожившего под звуки скрипок. Мои губы растягивались в приветствии, моя рука совершала механические жесты, приглашая в зал всё новых и новых гостей, чьи металлические личины, проходя мимо, на миг застывали в кивке, холодном и точном, как удар циферблатной стрелки. Но внутри меня бушевала иная буря – буря полнейшего, леденящего душу непонимания. Я был актёром, забывшим не только свои реплики, но и самую суть пьесы, в которой вынужден играть; я ловил на себе взгляды, полные немого вопроса, и не мог дать на них ответа, ибо и сам вопрошал пустоту: чего они ждут? Чего ждут эти бронзовые профили моих предков, надетые на незнакомых мне людей? Чего ждёт этот зал, чьи стены, казалось, впитывали каждый звук, каждый вздох, дабы извергнуть их потом в виде тихого, ядовитого шепота?

Ожидание висело в воздухе, плотное, осязаемое, как гарь от фабричных труб, вечно клубящаяся над городом. Оно не было подобно трепетному ожиданию сюрприза или радостного известия; нет, это было ожидание иного порядка – тяжёлое, неумолимое, подобное тому, что царит в зале суда в миг перед вынесением приговора, или в палате больного, когда врач отводит глаза. Оно исходило от каждого замершего в чопорной позе кавалера, от каждой дамы, чей веер замирал на мгновение в воздухе, будто крыло летучей мыши, наткнувшейся на невидимое препятствие. И все они, весь этот маскарадный сонм, взирали, как мне чудилось, на меня. Не на моё лицо – ибо лицо моё было открыто, что делало меня уродливо голым среди этого леса металла, – а на саму суть мою, на ту невидимую печать, что, как они, должно быть, полагали, была выжжена на моём существе рождением и именем.

Танцы продолжались, и с каждым новым витком менуэта, с каждым переходом к контрдансу, моё ощущение их неестественной, ритуальной природы росло, переходя в уверенность, граничащую с ужасом. Движения пар, при всей их формальной безупречности, были лишены малейшей искры случайности, того лёгкого диссонанса, что присущ живому существу. Они походили не на выражение радости или страсти, но на тщательно отрепетированный обряд. Пары сходились и расходились с математической точностью; поклоны были синхронны, как тиканье часовых механизмов; даже скольжение дам по паркету не оставляло следов – их тяжёлые, расшитые платья, казалось, не касались пола, а парили над ним, движимые некоей посторонней, зловещей силой. Музыка, тот самый искажённый менуэт, дирижировала этим процессом с бесчеловечным постоянством. И я ловил себя на мысли, что наблюдаю не увеселительное собрание, а некий древний, забытый танец, возможно, исполнявшийся предками в этих же стенах под иными, но столь же безучастными звёздами – танец, смысл коего был утрачен, но форма сохранена с фанатичной точностью, и теперь эта пустая форма наполнялась новым, чудовищным содержанием.

Я попытался отыскать в толпе хоть одного сообщника по несчастью, хоть одну душу, которая, подобно мне, чувствовала бы абсурдный гнёт происходящего. Мои глаза, жаждавшие увидеть человеческое смятение, скользили по маскам. Но что можно разглядеть в неподвижных чертах отполированного металла? Глазницы, лишённые зрачков, отражали огни свечей крошечными, пляшущими точками ада. Рты, тонко вырезанные, были навеки сомкнуты в условной улыбке или благородной скорби. И за этими непроницаемыми щитами могли таиться любые эмоции – презрение, страх, алчность, смертная тоска, – но ни одна из них не могла пробиться наружу, будучи запертой, как в железной клетке. Мне стало казаться, что маски эти не просто скрывают лица, но и постепенно вытесняют личность носящих их, что холод металла просачивается в их кровь, замедляя её ток, а неподвижность выражения становится отражением окостенения души.

Внезапно мой взгляд упал на огромное, в золочёной раме, зеркало, висевшее в глубине зала. Оно было старинным, и серебро на его изнанке местами отслоилась, создавая призрачные, размытые пятна. В нём отражалась вся картина бала: мерцающая бесконечность свечей, мелькание тёмных фраков и светлых платьев, вращение пар. Но из-за дефектов серебрения лица в отражении казались ещё более нереальными, расплывчатыми, как лица утопленников сквозь толщу мутной воды. И среди этого сонма я увидел своё собственное отражение – бледное, искажённое внутренним напряжением лицо, резко контрастирующее со сталью и бронзой вокруг. Я выглядел призраком среди механизмов, затерявшимся в тщательно отлаженной машине будущего. И в глазах своих, широко открытых, я прочёл тот самый немой вопрос, ту самую потерянность, которой тщетно искал в других.

Меня окликнул чей-то голос – густой, слегка хриплый, прошедший сквозь фильтр металлической маски. Это был глава одного из могущественных промышленных синдикатов, человек, чьё состояние было выковано в адском пламени доменных печей. Маска его изображала суровое лицо некоего маршала прошлого века, но голос принадлежал всецело настоящему.

– Месье Вейл, – произнёс он, и в его тоне слышалось не почтительность, но деловитое оценивание. – Ваш дом – поистине уникальная сцена для… подобных собраний. Чувствуется дыхание истории. Оно придаёт весомость современным начинаниям.

Я что-то пробормотал в ответ, какую-то бессвязную любезность о чести принимать столь выдающееся общество. Он кивнул своей тяжёлой бронзовой головой, и свет свечи скользнул по выпуклой щеке маски, на мгновение создав иллюзию, будто суровые губы дрогнули в улыбке.

– История, – повторил он задумчиво. – Она подобна пласту угля. Бесполезна, пока лежит в земле. Но если её извлечь, раздробить и бросить в топку… она рождает движение, свет, прогресс. Вы согласны?

Вопрос его повис в воздухе, и я понял, что это не праздная беседа. Это был намёк, аллегория, ключ, которым я не мог подобрать замок. Что я был для них? Полезным ископаемым? Украшением на фасаде новой эпохи? Или чем-то иным?

– Боюсь, я не силён в аналогиях, связанных с промышленностью, – ответил я, чувствуя, как мои слова звучат слабо и безнадёжно глупо.

– Время учиться, – последовал незамедлительный, почти отеческий ответ. – Время занимать своё предназначенное место. Все мы – шестерёнки. Одни побольше, другие поменьше. Но механизм не работает, если хоть одна выпадает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.