Илья Штемлер – Возвращение долга. Страницы воспоминаний (страница 45)

– А можно мне с тобой?

– Пошли, – великодушно обронил я и повторил: – Тут недалеко, на Гранд-стрит.

Не верилось, что этот среднего росточка мужчина в серой рабочей хламиде, сутуловатый, с мягким белым лицом под небрежной темной прядью волос и какой-то странной улыбчивой гримасой, есть тот самый рыцарь-шестидесятник, который прилюдно дал отпор наглости самого Хрущева. Искалеченный войной солдат, прошедший всю Европу и заполонивший многие страны той же Европы своими монументальными скульптурами. Художник, по грандиозности замыслов и воплощению этих замыслов сродни великим классикам итальянского Возрождения, не меньше…

Мы с Левой вдыхали сырой запах глины, разглядывали макеты и образцы работ, расставленные на деревянных полатях и стеллажах, вслушивались в голос мастера и думали о его удивительной судьбе отринутого от родины гения. Тогда я еще не знал, каким триумфатором спустя несколько лет Неизвестный посетит Россию. Лева, как человек, продвинутый в искусство глубже меня, задавал мастеру мудреные профессиональные вопросы. Неизвестный охотно отвечал, не сгоняя с лица улыбки, похожей на гримасу. Гостили мы довольно долго, пользуясь любезностью хозяина. Чем-то закусывая, пили коньяк… Конечно, такая знаменитость, как любезный хозяин, вряд ли нуждался в нашем визите, визитеров у него хватало. Эрнст был рад именно приходу людей из России, в те времена еще не частых гостей. Возможно, мы были одними из тех, кто узнал о некоторых грандиозных творческих планах мастера. О «Маске скорби» в Магадане. Или «Древе жизни». А макет грандиозного «Становления человека разумного» мне отдаленно напомнил панораму Сикейроса «Путь человечества», что я видел в Мексике. Но куда внушительней, потому как предполагалось воплощение в камне…

Вспомнив Эрнста Неизвестного, не могу не сказать и о другой мировой знаменитости. Я не был с ним знаком в Ленинграде, хотя обстоятельств для знакомства было достаточно. О Михаиле Шемякине – художнике-нонконформисте – я узнал позднее, когда его, как и Эрнста Неизвестного, выдворили из страны. Узнал от своего приятеля, замечательного поэта Володи Уфлянда, «учителя» Бродского и близкого друга Шемякина. В 1999 году в городок Хадсон под Нью-Йорком я отправился с эмигрантом-писателем Володей Соловьевым. Там, в городском поместье Клаверак, разместился просторный бревенчатый двухэтажный дом знаменитого художника. На львиный рык Портоса – огромного ньюфаундленда – из двери вышел хозяин собаки. В пятнистой куртке защитного цвета и зеленой конфедератке, художник походил на польского офицера. Еще эти черные галифе, заправленные в высокие сапоги. Очки в широкой оправе прятали чуть вытянутые глаза. Узкие губы под остро очерченным прямым носом. Бурый шрам на правой щеке придавал тонкому лицу особый мужественный шарм…

Преодолевая робость, я ждал, пока хозяин усмирит бдительного пса, и разглядывал размещенные перед домом работы. Знакомая еще по Петербургу символическая фигура Петра Великого, сидящего в кресле голема с маленькой головой на могучем теле. Позади царя двуликий принц Гамлет с торсом-позвоночником, от которого расходились ноги, спрямленные крупом лошади. Одна нога в ботфорте, вторая – обнаженная. В левой руке череп бедного Йорика, правая придерживает поводья. Такая раздвоенность фигуры принца датского предлагает зрителю дать самостоятельный ответ: «Быть или не быть». Поодаль – мраморные бюсты несчастных монархов – Марии Антуанетты и Людовика XVI, казненных Конвентом…

– Их я привез из Франции, – пояснил Шемякин, приглашая войти в дом.

Расположение хозяина и сердечность рыжеволосой помощницы Сарры сняли с меня остатки робости. Пространство, охваченное взглядом, было заполнено творениями мастера – от фигур людей-мутантов до коконов, покрытых капиллярами трещин, – все аллегорически представляло пороки и добродетели человечества. Будь то ритуальная маска индейцев или гигантский монумент памяти жертвам фашизма «Холокост» – везде чувствуется художник – философ воистину ренессансной мощи. Мир Шемякина охватил и городок Хатсон, жители которого горды таким соседством. Ежегодный фестиваль искусств притягивает сюда людей со всего света. А заброшенная городская фабрика разместила под своей крышей обширную «шемякинскую» библиотеку и архив, куда съезжаются специалисты, изучающие творчество художника… В память о том визите Шемякин подарил мне два огромных мемориальных своих альбома с трогательной надписью, чем я очень горжусь. Невольно возникает мысль: какая удача для человечества, что Россия исторгла в далекие семидесятые годы «гражданина Шемякина», и какая удача для России – мир узнал еще одного русского гения… Слава Богу, Россия образумилась. На родину стали возвращаться ее гениальные дети. Надолго ли? Время покажет…

…Так, перебирая воспоминания, я вышел на Канал-стрит, отсюда начинался Чайна-таун, район, заселенный китайцами… Круглосуточный вертеп, заполненный толпами людей разного цвета кожи, криками детей и торговцев, блеском всяких поделок – от часов, драгоценных камней, галантереи, мехов и до рыбных развалов. А рыба?! Свежайшая. От съедобных морских червяков до гигантских тунцов и акул… Едва пробравшись через этот Содом, я попал в тихий и романтичный итальянский район Литл-Итали, с живописными коттеджами вперемешку со старыми каменными домами времен освоения Нового Света, с массивными пожарными гидрантами. Их в Нью-Йорке множество, но почему-то именно итальянцы больше других боялись пожаров, так мне показалось… Вертя головой по сторонам, я еще больше увеличивал расстояние до магазина Тимура, что на 23-й улице. Пожалуй, задержусь только у Нью-Йоркского университета, второго в городе после Колумбийского, хотя многие считают его первым. Зеленый парк со множеством научных и лекционных строений, с прогулочными аллеями и велодорожками, привлекал уютом, приглашал присесть на стилизованные лавочки и скамейки. Однажды, помню, я сюда зашел. На спортивной площадке студенты играли в баскетбол и, как всегда, ристалище окружала толпа болельщиков. В перерыве вниманием толпы овладел паренек-индеец. Настоящий индеец в живописном национальном раскрасе – с перьями на голове, в татуировке на щеках, в плотном пончо, в узорных остроносых мокасинах. Скинув рюкзак, он стал показывать фокусы. Выпускал изо рта и ноздрей огонь, глотал ножи, взметал над собой и ловил какие-то шары… Толпа снисходительно внимала. Закончив, фокусник принялся обходить зрителей с банкой. Никакого навара, толпа вновь повернулась к игрокам в баскет. Обиженный фокусник побрел с поникшей головой. Почему-то мне показалось, что неблагодарность зрителей выражала определенное отношение к этим исконным хозяевам Новой Англии, хотя в резервациях их положение было не самое худшее. Испытывая жалость, я и тощий незнакомец в чалме окликнули парня и бросили в банку какую-то мелочь…

Выносной белый плакат над входной дверью извещал: «Говорим по-русски». В прошлый приезд я уже переступал порог магазина и, признаться, был выделен продавцами из обычных покупателей. Газета «Новое русское слово» месяц печатала мои путевые записки об Израиле «Взгляни на дом свой, путник». Газета в те времена была популярна среди наших эмигрантов. Этим воспользовался Гриша, хозяин маленького «домашнего» издательства «Effect Publishing.Inc». Он напечатал мои записки, снабдив красивой обложкой с моей фотографией. Но не учел психологию эмигрантов: зачем покупать книгу, когда они прочли все в газете. Впрочем, возможно, книгу и покупали, только Гриша скрывал от меня, чтобы не платить. Он правильно прикинул: не стану же я заводить адвокатов, при своих гостевых птичьих правах. Однако, мучаясь совестью, Гриша выплатил мне гонорар моими книгами. И даже доставил их мне домой… Кстати, подобный способ расчета с автором практикуют многие наши издательства, превращая квартиры писателей в книжный склад…

Прихватив несколько экземпляров, я, помнится, отправился в магазин, порог которого сейчас переступил. И был приятно удивлен – меня узнали… Все четверо братьев-продавцов, грузинские евреи, встретили меня так радушно и тепло, словно близкого родственника. Особенно ликовал старший из братьев – Тимур. «Никак постарается всучить какою-нибудь дрянь – подумал я в меру своей испорченности, – теперь и отказать будет неловко». Но я ошибся, купленный у них японский магнитофон отлично работает по сей день. А вспомнился тот малозначительный факт в связи с тем, что в магазине я встретил бывшего его владельца, человека, в каком-то смысле сыгравшего особую роль в моих творческих затеях. Его звали Сэм Кислин. Семен Захарович Кислин. Бывший одессит, человек, «сделавший сам себя». Но об этом позже, и, поверьте, весьма любопытная история…

Глава вторая

Вернулся я в Ленинград не один, а со «старой блудницей Бекки» в весомой картонной папке. Хотя и был полон сомнением в успехе этой затеи…

В те годы, после «Вавилона» аэропорта Кеннеди с его фонтанирующей жизнью, пулковский аэропорт произвел оглушительное впечатление. Точно отрезал. Точно я нырнул в глубину океана… Одинокие фигуры людей маячили на галереях и балконах, слонялись среди фанерных клеток, разбитых с непонятной целью по всему центральному залу ожидания. И весь аэровокзал – шумный и ярмарочный в недавнем прошлом – тишиной напоминал печальные покои крематория. В слабо освещенном багажном отделении, у транспортера, собралось человек пятнадцать. Прождав с полчаса, я наконец получил свой чемодан и, минуя контролера со злым и острым лицом ищейки, покинул аэровокзал.